Цена разрушения полностью

Более того, к концу 1930-х гг. политизация германской экономической системы достигла таких масштабов, что стало практически невозможно найти надежные стандарты для определения стоимости как сельскохозяйственного труда, так и любых других товаров. К такому неприятному выводу пришел Рейхсбанк в ряде конфиденциальных докладов об «истинной» внешней стоимости рейхсмарки[791]. К 1938 г. переоцененность рейхсмарки, служившая главной темой дискуссий несколькими годами ранее, уступила место более принципиальной проблеме. Аргументы в пользу девальвации основывались на предположении о существовании связной системы германских цен, не совпадающих с теми, которые преобладали в других странах, и о том, что эту проблему можно решить, скорректировав внешнюю цену рейхсмарки. По мнению Рейхсбанка, отныне это стало нереально. На протяжении многих лет соотношения, согласно которым одни товары обменивались на другие, определялись не посредством анонимной и непрерывной работы рыночной системы, а рядом импровизированных и непоследовательных политических решений. В результате рейхсмарка с точки зрения ее использования во внешней торговле лишилась сколько-нибудь четкой стоимости. Покупательная стоимость рейхсмарки при внешних трансакциях зависела исключительно от того, о каких товарах шла речь и откуда они поступали. Можно привести в пример такой особенно важный товар, как хлопок-сырец: за импорт из Египта Германия платила цену, близкую к мировым, за импорт из Британской Индии переплачивала всего 15 %, а своим поставщикам из США – 28 %, но хлопок из таких новых источников, как Бразилия и Перу, доставался ей с наценкой не менее чем в 47 % и 72 % соответственно. Масло из Дании поставлялось в Германию по мировым ценам, а голландские экспортеры получали надбавку в 63 %. При этом величина надбавок не зависела от того, о какой стране шла речь. В противоположность громадной переплате за перуанский хлопок переплата за нефтепродукты из этой же страны составляла всего 19 %. В том же духе надбавка, выплачиваемая Румынии, составляла от 27 % за пшеницу до 48 % за кукурузу. При этом аналогичного несоответствия не наблюдалась в торговых сделках с Югославией и Венгрией; они получали менее 30 % надбавки и за пшеницу, и за кукурузу. Рейхсбанк делал вывод о том, что дискуссии о «правильной» величине девальвации, требующейся для того, чтобы привести германскую систему цен в соответствие с мировой, становятся все более пустым занятием, «поскольку вся структура цен во внешней торговле по отношению как к товарам, так и к странам, доведена до невероятно хаотического состояния»[792].

Когда Вальтер Дарре, осенью 1938 г. выступая на общегерманском крестьянском съезде (Bauerntag), прямо заявил, что с проблемой сельскохозяйственной рабочей силы удастся справиться лишь в том случае, «если НСДАП <…> примет непреложное решение преодолеть ее, чего бы это ни стоило»[793], это не было выражением экономического невежества. Дарре точно обозначил главную силу, диктовавшую распределение ресурсов в нацистской Германии[794]. Но в данном случае призыв Дарре остался тщетным. Нацистское руководство занимали совсем другие вещи. Какой бы серьезной ни казалась ситуация в сельском хозяйстве, совсем не положение доярок и цены на молочные продукты служили реальным источником беспокойства для гитлеровского режима летом 1938 г. После месяцев ожесточенных дискуссий проблема молочного животноводства была решена политическим путем, с помощью повышения закупочных цен на молоко на 2 пфеннига. Поскольку Рудольф Гесс четко дал понять, что рост цен, уплачиваемых потребителями, не подлежит обсуждению, конфликт был решен за счет молочных ферм путем сокращения их прибыльности. Это не снизило спрос на молоко. Не хватило этого и для того, чтобы увеличить небольшие доходы немецких фермеров, занимавшихся молочным животноводством. Но по крайней мере эта мера послужила политическим сигналом о том, что режим не забывает об интересах своих сторонников на селе[795]. Реальная проблема, стоявшая перед Третьим рейхом летом 1938 г., заключалась не в том, каким образом справиться с побочными социальными последствиями лихорадочного перевооружения. Главным для режима был вопрос войны и мира. И именно этот жизненно важный вопрос угрожал привести к опасному расколу между различными фракциями в руководстве гитлеровской Германии.