Когда я всунула в ухо новый слуховой аппарат, и поняла, что разделяю бессмысленный звуковой поток на понятные мне слова, четкие и громкие, я осознала, что это – новая жизнь. Я знала за что я ухлопала полторы тысячи моих похоронных. Это крохотное электронное ухо во мне творило чудеса. Мы сорок минут трепались с дочерью на нашей кухне, и я все слышала. И отвечала в попад. И она меня поздравляла. Но выяснилось, что вместе с наушником я заработала инфекцию после чистки. Теперь капаю в уши антибиотики. Рабкин со мной даже не поговорил. Заглянул в уши, повернулся спиной, заполнил чарт и что-то сказал сестре. На деске мне передали рецепт. В зале ожидания как всегда у такого знаменитого через свою рекламу доктора давилась публика. Многие стояли. Он не мог тратить больше пяти минут на каждого и решительно избавлялся от толпы.
Решила почитать что-нибудь свое. Со страхом. Особого вдохновения после этого не испытываю. Не хватает чего-нибудь остренького. Боюсь наскучить. Странное дело – написано на эмоции боли, а мне кажется бесцветным. Наверно мне не хватает взрыва атомной бомбы. Как сказал Толле: Вы, вероятно, и попав в рай, скажете: «Все конечно хорошо, но…» Ведь сбылась моя мечта – пиши что хочешь, когда хочешь, сколько хочешь. Теперь все сложилось как я хотела, а все равно – страх браться за перо с бумагой. Не достаточно созрело. Нет реакции – чтобы прочитать и ахнуть: «Вот те на!»
Сегодня спокойно. Я осваиваю как приладиться к слуховому аппарату. Сегодня у меня получилось лучше чем вчера. Он такой миниатюрный, кажущийся хрупким. Боюсь его покалечить своими рабочими руками, пока запихиваю в ухо и поворачиваю крохотное колесико регулятора громкости, своим неуклюжим указательным пальцем, которым надо его нащупать, нажать и, нажимая, поворачивать к носу. А весь аппарат-то размером с фалангу мизинца.
Но вот уже вечер, а я всех, с кем разговаривала в течение дня, слышала, понимая почти все. Во всяком случае, я ни разу не попросила мне повторить.
Звонила из ушной клиники Анджела, которая расколола меня на полторы тысячи, спрашивала как я приспосабливаюсь. Я попросила дать мне несколько дней для ответа.
Июль. Воскресенье.
Катюша с Яном целый день где-то праздновали выходной. Вечером поздно, она позвала меня на кухню, где готовила клубничный сок. И была нежна ко мне и дала соку.
Все, чему она не разрешает пробиться – положительные эмоции ко мне, пробивается, когда она выпьет. Итак, она меня обняла и поцеловала, и сказала: «Люблю тебя, мама».
Июль. Через неделю.
Он поломался, мой новый слуховой аппарат. И я опять в тишине и фрастрации. Наверное я слишком сильно крутила рычажок увеличения громкости. Улетучилась моя радость. Никому ничего не говорю, чтобы не раздражались. Просто избегаю общения. Если Катюша что-то скажет, бормочу в ответ: «Угу».
Я устала бороться с слуховыми аппаратами. Я ничего не хочу. Я буду жить в тишине.
Июль. Еще одно воскресенье.
И еще буду жить присутствием Катюши. Видением ее образа, поглощением его моими глазами, комментируя каждое ее движение. А в ее отсутствие жить книжками. И конечно сочинением своей собственной.
Мир можно поселить в себе одними глазами. Обостряется зрение, внимание к каждому предмету, обожествление того, что видишь. Наличие в нем жизни.
В моей голове – борьба двух миров. Представляющие их два гимна раздирают меня на части. Я все чаще сдаюсь, думая: «А, все это иллюзии, к чему бороться?» Так скажет мой доктор, когда вернется из отпуска. Так скажет кто угодно. И только я знаю правду. Я и враги мои, устроившие мне эту пытку.
Звучи, Отче наш., не вымирай. Я проведу тебя на эту глухую планиду. И «да приидет царствие твое».
По количеству неполадок с здоровьем я уступаю только Френсис. Теперь все увеличивающаяся проблема с левым коленом. В этой клинике, где мне делают физиотерапию, постоянно меняется состав ассистентов. Видимо, они нанимают студентов. Попалась мне очень веселая студентка, массажирует и треплется с остальными. Я таких боюсь. Это не они мне дают энергию. Это они ее из меня забирают.
После очередного сеанса я вышла на улицу, и внезапно как иглой меня прошило – от пятки до сердца. Я скорчилась – стою и боюсь шевельнуться от боли. Хорошо, что пара скамеек стояла у здания, и я до них доковыляла. Сижу перепуганная в растерянности: как дотянуть до дома? Боль чуть ослабела и я поползла к себе, припадая на пораженную ногу. Страшно мне было, что не дойду. Что же я буду делать? Телефон с собой не взяла, дурочка. Но доползла.
Дома вооружилась клюшкой – давненько я к ней не прибегала. Катюша спросила: «Что ты делаешь?» Я прочитала по ее губам и говорю: «Хожу». «А зачем тебе клюшка?» спрашивает. Я говорю: «Потому что болит нога». Не хотелось мне объясняться. Придется признаться, что я ее еле-еле слышу. И она может сказать Яну: «Она пытается привлечь к себе внимание».
