Разыскала остатки одного чудодейственного лекарства. Несколько драгоценных капель. Берегла с последнего приступа артрита. Только оно меня и спасло тогда. А стоила скляночка восемьдесят долларов настоянной на травах жидкости. Болеутоляющее.
Втерла я две капли в коленку, обвязала шерстяным платком и улеглась читать. На ночь нужно повторить, использовать остатки. Больше я на эту веселую терапию не пойду, если я вообще смогу ходить.
Позвонила доктору Фишу, который когда-то продал мне эту чудодейственную формулу. У него телефон работает плохо. Но договорились, что он вышлет мне ее по почте. За два-три дня придет. Оплата уже выше – девяносто долларов кешем. Через банковскую карточку. А пока натираю коленку теми остатками микстуры, которые берегла столько времени.
Интересно, он спросил меня не родственница ли я X, его пациенту. Я сказала: «Да, было дело когда-то. В студенческом браке состояли».
И вот уже два дня живу воспоминаниями. Он привил мне отвращение к сексу на много лет. Я не выдержала брака с ним. Он оказался мальчиком, а я девочкой. Мы не знали как это делается. Он изучал секс на мне. И довел меня до аборта. Я стала его ненавидеть. Он был физиком-вундеркиндом. И уехал в Хьюстон. С ребенком от второй, умершей жены.
Как странно все меняется в тебе с годами. Я второй день о нем думаю и знаю, что не отказалась бы с ним встретиться. Жизнь вывернула меня наизнанку, очистила лишнее и оставила со всем самым необходимым. Встреться мы сейчас в первый раз, и я была бы ему хорошей женой и набралась терпения.
Лекарство – набутин, получила на следующий день. Доктор не подвел. Накапала на коленку, растерла, завязала теплым. Боль ушла. Страховки ради хожу с тросточкой. Обрадовалась. Но Катюша стряхнула меня с небес на землю. Я, видите ли, поставила передвижной столик, который она вчера притащила с помойки, к своей софе, и Мей водрузила на него тарелку овсянки для меня на ланч. Последовала сцена, которую иначе не назовешь, кроме как «семейные дрязги». Девушка моя схватила столик, вернула тарелку Мей и завопила: «Не этот столик, у тебя есть свой». А мой ночной столик загружен книжками и рукописями. Столика из габиджа пожалела для хозяйки дома.
Я позвонила Алине и пожаловалась на жизнь. Многомудрая Алина сказала: «То ли еще будет». У Алины особый дар. Моя подружка – ведьма. Ей доставляет удовольствие накликивать плохое. Сегодня дочь моя с цепи сорвалась. Обвинила меня в том, что я притворяюсь больной. Правда не сказала с какой целью. Дело было к вечеру, и выпито ею было две бутылки сухого. Добавила она к этому что-нибудь крепче – не знаю. Возможно что ей именно этого и не доставало. И я пала жертвой ее чувства неудовлетворенности. Ей почудилось, что я не знаю как правильно ходить с тросточкой. Что я держу ее не в той руке.
С горы покатился снежный ком. Его надо остановить. Нельзя дать ей окончательно распуститься. При моей медлительности в подобных разборках я подпускаю противника слишком близко и только тогда хватаюсь за голову. Алинино проклятие, а это – именно то, что есть, надо тоже встретить с открытым забралом – пусть летит обратно. Однажды я уже нарвалась на Алинину провокацию, когда Лариса еще была жива, главный редактор журнала, где я подрабатывала. Лариса отличалась хамством с подчиненными и заказчиками. Как-то я ей попалась под руку в дурном настроении. Она на меня наорала. Будучи в грустном раздумий, увлеченная внутренней болью, я поделилась с Алиной, и она взялась за дело. Учила меня как ответить Ларисе. Утверждала, что у меня нет собственного достоинства. В следующий раз я ответила Ларисе в ее стиле и потеряла работу. На мое место взяли Алину, и там она цвела и пахла до Ларисиной смерти. С тех пор я не следую советам и наветам Алины. Я слушаю и говорю про себя: пошла вон, получи все обратно себе во вред. И теперь мучаюсь страхами. Не по-христиански это. А на душе легко: хоть с кем-то расправилась.
И настала наконец очередь Катюши. Боль в ноге не давала мне жить и дышать, когда она набросилась на меня с обвинениями в притворстве. Я, как всегда, сначала онемела. Внезапность нападения меня парализует. Абсурдность ее атаки была для меня столь очевидной (зачем бы я стала притворяться?), что я в первые несколько мгновений даже не почувствовала внутренней боли. И вдруг меня охватил безудержный гнев. Я больше не хотела ему сопротивляться. Я отвернулась и сказала молча: «Пусть ты почувствуешь мою боль вместо меня». Даже колено на секунду стихло от шока того, что я, верующая в бесконечное добро, сделала. И любовь к ней, неразумная страсть всех этих лет, страх за нее, маленькую и беззащитную, который мучил меня и преследовал все время наших странствий, все вдруг ушло. Я оказалась свободна.
Я распрощалась с мечтами о справедливом, любящем загробном царстве. Прости меня боже.
