Маленькой манипулянткой она родилась. Совсем девочкой она шла в комнату к бабушке и рассказывала невинным голоском, что мама ударила ее молотком по голове. А, перебираясь в мою комнату, рассказывала, что бабушка напала на нее с топором. Она с восторгом и взахлеб повествовала посторонним, как плохо к ней относится ее мама. Когда я спрашивала ее зачем она это делает – она с невинным видом делилась хитростью: потому что тогда ее пожалеют и ей с этого что-то перепадет.
В Нью-Йорке, мечтая жить в модном районе «Виллидж», она убедила своего предыдущего бой-френда, что она – жертва плохого отношения к ней матери и ей негде жить. Так что он пригласил ее жить с ним из сострадания в квартирке на East Village, совсем крохотной и грязной – длинной, темной и узкой как кишка, и отвечать свысока на вопрос: где вы живете? – «В Виллидже».
Когда было наводнение, она разрешила мне пожить с ними в те дни, но там игнорировала меня, не вылезая из спальни и продолжая играть роль обиженного мной ребенка. Теперь она воспитывает сегодняшнего бой-френда Яна в том же духе. А цель – шикарная миллионная вилла в Испании, принадлежащая Старику, и ему как наследнику. По причинам политическим они не хотят там жить и нашли рефьюдж в Штатах, поставив виллу на продажу. Сегодня очень трудно продать недвижимость в Испании. Моя квартирка – их убежище, пока не найдется покупатель. Вилла – все что у них осталось от прежнего богатства. Охраняется государством как историческая ценность. Так случилось. Этот образ жизни для них вновинку. А мне до всего дело. Ради Катюши. «Ты навсегда останешься в этой квартирке», говорит она мне поучительно. И пичкает Старика ужасами о матери. Нашла благодарного слушателя. Старик бросает на меня оценивающие взгляды. А будущая хозяйка бело-роховой виллы, вошедшая в путеводители по Испании, подливает масла в огонь. Ян работать не привык и не умеет, с непривычки он страдает. Жалко на него смотреть когда он возвращается в квартирку вечером после работы на книжном складе. И вообще он человек слабый и нерешительный. Как говорит Катюша, ему нужен толчок. В ее лице он обрел необходимое погоняло. Сердится, обижается, но терпит и потихоньку дело движется к разрешению бумажных проблем по продаже бесценной виллы.
Я ждала когда придет по почте мое новое Ай-ди. Мое нетерпение ото дня увеличивалось, и внутри я дрожала от страха, что молитвы мои не были услышаны. «Диду!» я звала. «Когда же?» На восьмой день я уже впала в отчаяние, перебирая документы, думая «что я сделала не так?» На девятый я перестала молиться. Я почти не верила в силу всех, кто стоял за меня ТАМ. Наверху. И когда открыла почтовый ящик и вытащила с виду обычный конверт, вдруг почувствовала под пальцами жесткость пластиковой карточки. От радости чуть не обняла Мей. Она никак не могла понять что я ей втолковываю – отчего прыгаю на месте. И я махнула на нее рукой.
Мне пришлось извиниться перед Диду и его превышающими за свою слабость и безверие. Два следующих дня я порхала от легкости, возносилась на небеса и всячески себя ублажала. Я накупила себе одежду на предстоящую зиму. Израсходовала весь свой лимит и ходила гордо, нося обновы с королевским достоинством. Я чувствовала себя «как все», уважаемой гражданкой.
Велика вина моя перед святым. Ведь я же видела сон, что мне пришло письмо с пластиковым прямоугольником внутри. И все же, с каждым прибавляющимся днем затухала моя вера в чудеса святого и возрастало чувство обиды.
Раннее хмурое утро. Ребята отшумели, уходя на работу. Разбудили стуком дверей.
Не умею ничего делать с утра. Диду, Диду, что теперь? Что может занять меня так, чтобы я не тосковала? Давай подумаем о существующих на свете двух миллионов для меня. Где мне их взять? Мне не набрать столько от продажи книжек, даже если издательство выделит мне фантастичесое количество экземпляров. И я не имею права на доход. Я могу потерять все. И я решила: пускай они продают мои книжки. Пусть меня читают. Это лучше чем копить их дома при моем неумении что-либо продать. Диду, ты понял? Это не тот путь. Придумай что-нибудь другое.
Ого! Я нарвалась на новое потрясение. Старик мне его устроил.
Поначалу я решила не верить собственным глазам. Но он наглел. Ставил свое кресло-каталку в проеме распахнутой двери спальни, которую я ему отдала с открытым сердцем для жилья, и начинал анонировать. Новый Старик Онан.
