Все притихли, в ожидании кто первым откроет военные действия. Это не буду я. Пока на меня не нападают – я не огрызаюсь загнанным волком. Я согласна на перемирие. «Не тронь меня, завяну я». Кончилась моя надежда на помощь с компьютером, которая вызывала у Катюши пьяную ярость, с выкриками Яну: «Не надо ей помогать, это бесполезно». И была права. В такой напряженке я действительно перестала усваивать то, что мне показывают. Она добилась своего – мы с Яном порвали бывшие поначалу дружеские отношения. Я одна в вражьем стане. Только собачка
Горпункель меня любит и карабкается на мою постель согреть лапы в зимней квартире.
Зима пришла. Залезай в дубленку с капюшоном. Собачьи лапы раздражает соль, которой посыпают талый снег. Он яростно выкусывает соль из между пальчиков и затем запихивает нелюбимую лапу в рот, и жует ее целиком в наказание. Надо сшить ему тапочки для улицы, как я вижу это у других собак. Горпункель – рабочая собака. Предназначена для службы. А пока rat-hunter гоняет крыс и белок в парке. Крыс душит, белки удирают и поводок не позволяет песику их «достать».
Я – глухая. Вернее, наполовину. Правое ухо, вооруженное электронным заменителем, слышит на пятьдесят процентов. Левое не слышит совсем. Последствие серьезного гриппа, перенесенного на ногах от страха потерять работу. Катюша еще была маленькой.
Вокруг меня разговаривают, общаются. Я тоже общаюсь – молчащей улыбкой. Нет, она не молчит. Она просит: «Пожалуйста, не обращайте на меня внимание, вернее на мой недуг. Он не мешает мне вас любить».
Они смущены. Они не знают в чем дело. Им ничего не остается как улыбнуться мне в ответ. Диалог состоялся. Они остаются в своем мире, я – в своем, уходя помахав рукой. Как будто по делам. Дел у меня нет.
Так случилось, что я обрела свободу, независимость. Меня невозможно обидеть. Просто нет, и все. Не обязательно все время улыбаться, но свобода внутри. Она поет свою песенку. И только я ее слышу. Она прядет крылышки для полета. И только я знаю, что я лечу. Легкость, вот оно что. Надувной газ для твоей оболочки. Вперед по ветру. Или стой в мгновении. «Остановись….ты прекрасно».
Читаю. Волшебный яд Брэдбери отравляет меня вином из одуванчиков. И я блаженствую. Мы отвоевали независимость от них, Рэй. И она пришла. Совершенно неожиданно. Просто однажды утром, когда на клавиатуре своего эмоционального поля я нажимала на грустные клавиши.
Есть много окон в жизнь. Пати пытается вдохнуть в меня решимость жить одной. Яна оставляют на постоянную работу. Белорукий миллионер таскает ящики на складе книжного магазина. Мы движемся к развязке. Теперь они готовы уйти из моей квартиры в свою собственную. Так сказал Ян, а он много что говорит.
Доченька стала вдруг притихшей и ласковой. От неожиданности я растерялась. И говорю, и передвигаюсь по квартире с опаской. Вдруг мне все это снится? Ян тоже старается законопатить брешь между нами. Я нехотя оттаиваю. Жить в вражде болезненно. Хочется мира.
Так об окнах. Разговор с Пати – это мое окно. Она смотрит на мир с христоматийно «правильной» точки зрения. Она знает «как надо», чтобы мир тебя под себя не подмял. Я – подмятая миром «правильных людей» и подонков. И те и другие меня «любят» за то, что мною можно питаться. Я получаю взамен негативную энергию и от нее заболеваю. Пати сдвигает меня с позиции жертвы, к которой я патологически привыкла, и подталкивает в «новую» жизнь, вдохновляя меня на прыжок в окошко. Я выглядываю и вижу, что там «все не так». Мне хочется попробовать удержаться, но отвращение и знакомая рутина потихоньку затягивает обратно.
Есть другие окна. Скажем, церковь. Здесь мне не хватает святости. Я «грешная» по натуре. Хотела пойти добровольцем в монастырь-госпиталь для безнадежных больных, не взяли. Год ходила, обивала ихние ступеньки, отвечали «нет спроса». А потом сестра милосердия, с которой я контактировала и вовсе исчезла, и меня не предупредила. Прихожу – никто обо мне ничего не знает. А кто-то мне шепнул «они берут только католичек, а я православная. А это с их стороны уже некрасиво. Можно было сказать прямо.
Попробовала в той церкви, куда обычно бегаю на воскресную мессу. Сказали: «Будете перед Рождеством конверты заполнять с открытками, на мытье полов вы не годитесь. Взяли мой телефон, взяли мой E-mail адрес, и так и не вошли со мной в контакт. От этих попыток осталась горечь. И я их прекратила. Да и чувствую я себя особняком. Меня никто не обучал с детства как надо вести себя в церкви. Слишком поздно я к ней пришла в стране, где школьное правило – членство в комсомоле. В России бегала тайком в церкви. Когда не было службы, чтобы старушки – заправилы не могли обвинить меня в церковной безграмотности. Приехавшие из России не имеют религиозного образования.
Значит, остаюсь я пока со своими рукописями и чтивом. Таковы мои окошки. И, конечно же, когда дочь переедет, буду звонить ей по праздникам, не навязываясь. Дай-то Бог, не навязываться на старости лет.
