Два дня назад дочь позвала меня зайти на кухню. Я поднялась с дивана, где дочитывала очередной роман – захватывающий бестселлер из местной библиотеки – и вышла на кухню. Там она делала тесто для овсяного печенья. Сказала, что это – ее первая попытка делать печенье в духовке. Я была вызвана в консультанты и помощницы. Я различила идущий от нее запах сильного алкоголя. Она весело щебетала, смешивая нужные ингридиенты, и между прочим объявила: «Я люблю тебя, мама». Я опешила и сказала: «Я тоже люблю тебя». Она продолжила короткий диалог:
– Я люблю тебя, и ты это знаешь.
Я рассмеялась от счастья и объявила:
– Навсегда. Ты от меня не отвяжешься.
Тут мы обнялись и расцеловали друг друга в щечки.
Я, с вечной своей тревогой и недоверием ко всему происходящему со мной хорошему, подумала: «А что будет завтра, когда она выйдет из-под веселящего, всех любящего, влияния алкоголя?»
Но печенье удалось. Мы продегустировали и остались довольны и печеньем, и вечером. Вот так я попала в окно номер три. И, как ни страшно мне, эта эйфория продолжается третий день.
Есть еще окно: Каждому положено иметь друзей, или тех, кто их заменяет. Это Алина, Игорь, Френсис. Но для меня, исповедующей религию одиночества, они, скорее, те, кто друзей заменяет.
Всю свою жизнь я провела вне плановости. Я ненавидела составлять распорядок дня. Мне это казалось кощунством над моей спонтанной свободой, моими внезапными озарениями и вдохновениями. И вот теперь мне не хватает систематического образования, а письму (к моему удивлению и разочарованию) не хватает техники. И я готова пойти обратно в университет, где за мной увязалась прочная характеристика «сачка» и начать с нуля, как первокурсник все предметы, включая ненавистные мне «идеологические» (История КПСС, диамат, истмат и прочий «мат»), с помощью которых из нас на родине пытались сделать идеологических работников. Так велика во мне сейчас потребность всего-всего.
Дальше-дальше, шаг за шагом к избавлению от утренней депрессии. Сначала кофе (две чашки). Скромный сендвич. Ломтик-гренка и кусочек постной колбасы. Это кофеин и калории. Бегом в парк – нужен кислород и солнышко. А через час – обмен энергией, класс живописи в местной студии. Впритирочку к другим страждущим плюс энергия творчества.
Если все это не поможет, значит дело плохо. Принимай лекарство.
Ожидаемый эффект вознес меня после двух часов в студии живописи. Если бы не пришла Френсис, наш доброволец-руководитель, я бы не осталась на второй час – так цепко держала меня уходящая депрессия. Но Френсис распространяет вокруг себя свет любви ко всем ищущим ее и заполняет этим сиянием наш скромный зал в подвале районного клуба. Так что я осталась до конца положенных двух часов и почти закончила «Голубых танцовщиц» Дега. Остался фон. На сей раз я сама себе понравилась. Наш скудный запас красок не позволяет повторить фантастические оттенки голубого у Дега, остается фантазировать по-своему. Зато я порылась в шкафчиках и обнаружила скромный запас пастели. Наконец-то и рисовала пастелью, вместо нелюбимого мной акрилика. Мой избранный колор.
Так что я вылетела из студии на крылышках состоявшейся мечты. И, чтобы не растерять вдохновение, помчалась в парк переварить впечатления. Я вышла в верхние сферы. И, как всегда, когда это со мной происходит, я забоялась возвращения обратно. Я вдыхала чудо преображения, а где-то на периферии сознания шевелилось загнанное туда чувство неуверенности и страха.
Патти говорила мне как-то, что творческий экс-пириенс вырабатывает в организме специальное вещество, которое подбрасывает нас намного выше вибраций депрессии. Я бегаю в любую студию, где меня принимают, в погоне за этим наркотиком счастья. Сегодня я одержала победу над своим привычным утренним унынием.
Но…
Вечером я вышла из гостиной на кухню, испуганная дымом, который обволок прихожую. Ян стоял над плитой и поливал из чайника кастрюльку, откуда рвалось пламя. Я спросила: что случилось? Он ответил: «Я устроил пожар». С выражением на лице и в фигуре: «Да, так случилось. Можете меня казнить, только это не поможет» и посмотрел на меня враждебно, как будто ожидая от меня возмездия. Но я не воспользовалась моментом возможного отмщения, поскольку я наверное действительно дура, а ушла к себе в гостиную и открыла окна до упора. Он распахнул входную дверь в квартиру. Пламя быстро погасло, не покинув пределы кастрюльки. Потолок закоптился от дыма и он, поставив стул и взобравшись на него, отмывал его мокрыми салфетками. Меня не это возмутило. Я почувствовала себя ужаленной его интонацией. Его оборонной позицией. Он ждал от меня сволочизма. Мол, око за око, ну же! А я ретировалась, в очередной раз показав свою ненормативность.
Вдруг мне расхотелось держать себя занятой в поисках позитивной энергии.
Подумать только! Всего один маленький негативный заряд от Яна, как винтовка снайпера, сбил меня с высоты и я стремительно полетела вниз, как подбитая белка с дерева. Нельзя же быть такой недотрогой, я неисправима. Я совершенно не защищена. Я открыта всем ветрам и даже сквознячкам.
