Теперь вот этот несчастный дед для меня – средоточие коммунального зла. И не будь его я бы нашла себе кого-нибудь другого как мишень для накапливающегося во мне негатива «от толпы».
По этому поводу гавкнула на Мей, болтающую по телефону на кухне вот уже тридцать минут. Похоже она приходит сюда, чтобы решать свои проблемы. Ее бесконечное китайское квакание по телефону вызывает во мне приступ моего синдрома и сегодня, в первый раз за много месяцев, я дала ему ход.
Утро уходит. Скоро придет с работы Катюша и может быть это вернет меня в нормальное состояние. Но! Сегодня пятница. Катюша с Яном начнут расслабляться. Алкоголь рекой, гром телепрограм, их перепалки на подогреве от вина и водки – держись! Будет много негативной энергии в воздухе.
Но кто я, чтобы от них отрекаться? Я боюсь копнуть в себя поглубже. Кажется, мои публикации меня испортили. Я хочу публиковаться, но я этого боюсь. «Что станет говорить та самая княгиня?», что станет говорить та самая коммуналка? И я ретуширую то, что в графике было бы слишком откровенным.
Сегодня утром, на грани утренней депрессии, ко мне пришла идея. Исповедаться на бумаге. Для себя, без публикации. И мне стало легче. Я даже набросала по пунктам что именно я никогда ни с кем не обсуждаю. Будут параллельно две рукописи. Для меня, чтобы выговориться, даже не связываясь с психотерапией. Кстати, в нашей клинике сессии записываются на компьютер. Читай кто хочешь. И начала, как водится, с детства, которого не помню, с детдома. И стоит оно передо мной больным миражом. Наверное от голода.
Теперь я при настоящем «деле». Депрессия этих последних дней ушла. Спешить некуда. Катюшин папа, накануне смерти, написал роман и сжег его. Отличный пример. Что-то в нас хрипит и стонет, требуя выхода на волю. Что это за воля такая? Самооправдание? – через сочувствие невидимых умов. Поиск космической справедливости. Самоприговор? Приговор чистых и невинных мира сего. А они есть? Акт мазохизма? Как оправдание болью того, что не может быть оправдано? «Я полон изысканной пытки…» (Алик Мандельштам). Что ж, поехали. Мир праху моему.
Я отвлеклась, но внезапно все переменилось. Пришла ярость от раздражения ненавистным мне Стариком. Сердце мое бешено колотится. Руки – дрожь.
Вчера вечером они с Катюшей перемывали мне косточки. С кухни до меня доносилось мое имя, и я громко захлопнула дверь моей комнаты.
Сегодня полдня я писала и сумела выйти наверх. И вдруг – облом. Ребята ушли наслаждаться жизнью в выходной. Старик начал кататься на своей каталке туда-сюда, между лестницей и своей комнатой. При этом дверь в его комнату оставалась открытой и телевизор орал на полную мощность. Я потеряла контроль от возмущения, и грохнула своей дверью. Он вернулся в свою комнату и заперся там. Обмен любезностями. Сквозь шум крови в мозгу я услышала идею: закрыть дверь в ванную комнату, пусть думает что я внутри. Пусть терпит как мы терпим, пока он стрижет ножницами свои кудри у зеркала.
Вообще-то это – большое унижение, быть в такой ярости. Это значит – кто-то пробил броню твоей самозащиты и пьет твою энергию, когда своей нет. Прану ворует.
Лежу, читаю. Кто-то шебуршится в коридоре. Дверь моей комнаты тихонько открывается. Образуется щель. Проверяет. Его с моей позиции, лежа на диване, не видно. Скоро начнется по ТВ единственный шоу, который я смотрю. Через двадцать минут. А пока почитаем. Какой маразм! А еще психотерапевт. И я хороша. Нет, сегодня смотреть не буду. Не хочу сидеть в его комнате.
Позвонила Алине и получила вливание от здравомыслящего и расположенного к тебе человека. Отошла и вернулась к нормальности. Мы трепались около двух часов. Алекс просил передать мне, что один из московских журналов опубликовал мой рассказ. Это приятно. «Жил-был на Манхеттене маг» – название рассказа. Грустного, но смех сквозь слезы. Это о волшебнике, который не поладил с нью-йоркской мафией.
Все. Пора спать. Произошло нечто хорошее. И я опять в мире с миром. А ребята до сих пор где-то кутят. И бедный пес остервенело скребет линолеум у входной двери. Я его не могу выгуливать. Он вырывает у меня поводок из рук, набрасываясь на встречных собак. На улице это – сущий демон. Гроза парковых крыс и маленьких собачек. А дома – всеми обожаемый ангелочек.
Спокойно. Ты пережила потрясение. Все позади. Ах, как это трудно, отстоять себя на клочке территории в толпе.
Я сказала Яну: «Не будете ли вы так любезны сказать вашему отцу держать двери комнаты закрытыми, когда он смотрит телевизор. Это слишком громко».
Он сказал: "Yes, I can do it". Я сказала: «Спасибо». И почувствовала потрясающую легкость. Я так долго мучилась от ненависти к этому ТВ (между прочим, моему. Я ему его уступила и я же плачу). Он просто остался стоять в спальне, которую я ему тоже уступила, и вообще ребята, сколько можно не платить за квартиру? Но эти разговоры уже были и ни к чему не привели. «Нечем» говорят.
