Бурей влетела Мей и разогнала тишину и спокойствие моего убежища. Дала ей мой телефон, чтобы подтвердила выход на работу. Старик в кресле немедленно оккупировал туалет. Это его любимое привлечение к себе внимания, как только кто-нибудь приходит. Сидит он там вполне достаточно чтобы мы описались в штанишки. Меня это бесит. От спокойствия и блаженства ничего не осталось.
Начинаются мелкие домашние раздражители. Старик не вылезает из туалета, и Мей танцует на кухне с переполненным мочевым пузырем. Ей нужно прорваться в ванную, а заодно набрать ведро воды и начать чистить квартиру.
Я стучу в дверь ванной. Никакой реакции. Мей стонет и плачет. Соседки нет дома. Стучу опять. Наконец он выкарабкивается из ванной комнаты, забирается в свое кресло (душераздирающее зрелище) и запирается у себя в комнате.
Я ору: «Мей!» С смехом облегчения она врывается в ванную, как обретший спасение в пустыне. Где моя тишина?
Наконец, третий день тишины. И это великое событие я несу не расплескивая в руках день и ночь, ужасаясь от мысли, что оно может исчезнуть.
Пропущенная эмоция растворилась в лености вместе с парочкой идей. Сожаление и угрызения. Не сачкуй, прозаик.
Починили мой слуховой аппаратик. Прямо в моем присутствии, пока я сидела в очереди в ушной клинике, призывая на помощь Серафима. Меня вызвали и отдали аппаратик. Он, оказывается, нуждался в чистке. Не понадобилось отправлять его на фабрику, на что у них требуется два месяца. Спасибо, Диду. Люблю тебя.
А вот из издательства никаких вестей. Правда, последние два дня были выходные.
Утверждение, что счастье – это когда ничего не происходит, вполне меня устраивает. Закончила вязать для Катюши шарфик – два оборота вокруг шеи, как требует последняя мода. Не знаю – примет ли она мое произведение. Добавляла петель понемногу в течение нескольких месяцев, и вот сегодня рискнула положить этому конец, поскольку пряжа кончилась. Остался финальный ряд. Конечно наши женщины в группе тут же показали мне как это должно быть сделано.
Мирный кружок с мельканием спиц и течением разговора. Элейна пошутила: «Прекратите сплетничать, давайте вязать». Веселый смех.
Здесь я успокоилась после утренней депрессии и, с ощущением достигнутого ушла в парк. Тепло и ясно. После очередного шторма снег почти весь растаял. В лужах глубоко затонуло солнце. Я молчу в себе и не попрошайничаю у богов и святых. Да будет тишина.
После парка стало легче. Рассасывается утреннее недомогание. На ветру и оранжевом солнце. Помолилась всем кого только знаю – на Той Стороне. И ощутила как ослабела хватка и темнота негатива.
Пришла домой. Старик, конечно, заперся в туалете. Он клетками чует приход Мей и ее отчаяние перед запертой уборной. Это – его способ доказать как он важен и как мы от него зависим. Он так и ждет, когда я, разъяренная, начну барабанить в дверь ванной комнаты. А еще он откроет дверь своей комнаты и включит ТВ на полную мощность. Он знает как меня достать. Бедняга. Это его маленькие радости. С ним даже не гуляют. Он выкатывается на своем кресле на лестничную площадку и курит у окна, вопреки закону о некурении в хаузинге. Я всех своих предупредила, что у меня энфизема легких, и дым идет с лестницы в квартиру. Меня игнорируют. Я молчу. Мне их жалко гнать на улицу.
Сие моя утренняя хроника. Спасибо, Диду. И всем святым, кому дело.
Катюша, благодарившая меня за шарф и обещавшая: «Завтра я его одену», его не одела, ни завтра ни потом. Два дня я заглядываю в ее клозет – шарф лежит на полке. Носить она его не будет. Обычная история. Держать меня на привязи.
Пати на меня сердится, что я не выставляю свое семейство из моего дома. Как говорится: у меня рука не подымается. И мне претит идти в суд, и ссориться с своей собственной дочерью. Когда она ведет себя ласково, это сообщает мне заряд энергии, продлевающий мне жизнь. Как я могу от него отказаться? Скоро мой день рожденья. Я напомнила об этом Катюше, и она спросила: «Хочешь покушать суши?» Это приглашение пойти в наш японский ресторанчик в Виллидже. Обычно мы там отмечаем важные события. Только когда это было в последний раз – уже забыла.
«Синдром Старика», как я называю мою нетерпимость к его присутствию в моем существовании. Это все для меня «синдром коммуналки». Но я к этому бедолаге привыкаю. Интересно, можно полюбить из жалости? Когда молоденькая китаяночка из соседней квартиры выходит на лестницу покурить и они там треплются, я ощущаю нечто вроде ревности. Старик – моя вотчина. Я от него терплю. Авось подарит миллион. Шучу.
Коммуналка воспитала во мне способность сосредоточить на ком-нибудь одном все свое отвращение и раздражение от присутствия толпы на кухне и везде куда ни плюнь, и ненавидеть этот объект до посинения. Я перенесла эту полученную мной способность и на работу. Всегда кто-нибудь один принимал на себя заряд моего раздражения и подогревал страсти в коллективе, направленные на меня «как на врага всех». Я просто не способна выдержать бомбардировку негативной энергией целого стада динозавров.
