Первое его особенно бесит. Быстро выводит из себя. Шмидт кривится в оскале и размашисто бьёт по изголовью кровати. Резко меня отпускает, выпрямляется и отходит на несколько шагов.
— Я — единственный, кого ты не должна бояться.
Долго всматривается в моё побледневшее лицо и, сжав зубы, продолжает.
— Твоя сестра. Мать. Думаешь, любили? Считаешь, их можно оправдать?
— Что ты знаешь о моей матери?
Спрашиваю с опаской. На горьком опыте понимаю — у правды уродливая маска. И крайне относительная.
Жить без неё проще. И страшнее — изнанка близких за секунды обнажается.
— Почти ничего. Но она точно имеет какое-то отношение ко всем этим фикциям. Зачем выдавать тебя за Амелию? Какую цель она преследует? — разминает шею и хмуро роняет. — Я разберусь. Дай мне немного времени.
Меня так и подмывает ответить желчной колкостью, но я благоразумно молчу. По телу проносится волна внезапного спокойствия, и это жутко сбивает с толку.
Шмидт умудряется задеть что-то безумно глубокое. То, что струится по венам. Хорошо спрятано под кожей. Скрыто в чертогах разума. И это идёт вразрез с шатким миром, который существует лишь в моей голове.
Я давно плетусь по руинам и не замечаю. Бегу за прошлым, успешно теряя реальность.
И с блеском проваливаю все тесты на доверие.
Наконец решаю открыться.
— Моя мама давала мне таблетки.
Голос дрожит. Руки немеют. Ноги скованы льдом.
Я судорожно выдыхаю и резко выпаливаю.
— Я думала, что таблетки помогают восстановить мою память, но…судя по побочным эффектам, всё совсем наоборот.
— Что? — грозно щурится, отчего я вжимаюсь в матрас. — Она пичкала тебя какими-то таблетками?
— Да, но это неважно, — негромко бормочу. — Ведь я восстанавливаюсь. Постепенно, но всё же.
Холодно рубит. За сухим голосом чудится дикая буря, опасная и тёмная.
— Слишком медленно.
— Что? — сипло переспрашиваю.
— Я не хочу больше ждать. Не хочу и не могу.
Зло выдаёт.
— Ты превратила мою жизнь в кошмар, Царапка.
Подходит к кровати. Испытывает моё терпение. Наклоняется и хрипло протягивает.
— Очевидно, что, пока ты не вспомнишь, мне придется лицезреть твоё трясущееся тело, а страх в твоих глазах…просто невыносим.
Молча умоляю.
Не смотри. Не стой так близко.
Не смей подбираться ко мне и надеяться, что я впущу тебя в своё сердце. Оно насквозь проткнуто шипами.
И ничего светлого в моих чувствах к тебе не осталось. Ты сам всё убил.
Так пожинай плоды того, что успел натворить.
Тихо усмехаюсь, отбрасывая мысли прочь.
— Как ты узнал правду? Когда понял, что я — Моника?
В прошлый раз он ушёл от ответа. Сегодня, видимо, на игры уже не настроен.
— Случайно. Вот уж не думал, что сучья удача решит встать на мою сторону, — недобро фыркает. — Изначально моей целью был Брайс. Я отслеживал его звонки и прослушивал их, чтобы найти зацепки и прижать этого ублюдка. А, когда он еще начал болтаться рядом с тобой, мне вообще снесло крышу.
Разминает руки. Хрустит пальцами и бесстрастно смотрит в окно.
Ноль эмоций. Сухие факты.
— Но, вопреки ревности, я решил оставить тебя в покое. Временно. Увидел вас вместе в порту и подумал, что лучше наблюдать издалека. Уж поверь, Герра бы быстро сломал твою жизнь. Мне бы даже не пришлось утруждаться.
Точно. Нельзя забывать о Брайсе.
Он — идеальная пешка криминальной сети. Всем услужит, а кого надо — подставит. И глазом не моргнет.
— Помнишь звонок Джине?
Киваю.
— Если прислушаться, там и твой голос есть, — поджимает губы. — И я подумал — какого черта он звонит ей? Джина вообще никак не связана с твоей сестрой.
Усмехается и цедит сквозь зубы.
— А ход со свадьбой — прям феерия, — рычит с фальшивой лаской. — Милая, долго думала, прежде чем на себе крест поставить? Что-то раньше я не замечал за тобой тягу к мазохизму.
— Я не могла отказаться. Дон «Каморры» сам предложил. Между строк явно было — за отказ платите жизнью.
— А когда мне отказывала, умереть не боялась?
Вкрадчиво спрашивает. Подходит еще ближе. Проводит ладонью по скулам и очерчивает контур губ. Приспускает ткань платья, обнажая плечи.
Дыхание в пятки. Слетает привычный смешок.
— Не боялась, — самоуверенно заявляю. — Я знала, что ты меня не убьешь.
Стискиваю зубы, заставляя чувства умолкнуть. Он беззлобно смеется.
— Верно. Не убью — залюблю до смерти.
Хватает за коленки и подтягивает к себе. Не стесняется — трогает кожу, сквозь тонкую ткань ласкает грудь. Завлекает в смертельный ураган похоти. Крепко держит на месте, обжигая страшным взглядом.
Глазами приказывает — молчи. Не провоцируй. Не испытывай — мы оба пожалеем.
Ведет губами по скулам, щекам и подбородку. Тихо шепчет.
— Перевернись на живот.
Безмолвно подчиняюсь. Мной руководит интерес. Проглатываю горечь.
Хорошо помню слова Джины: «Ненависть гораздо безопаснее его любви». Задаюсь вопросом — что же она имела в виду? Разве мой страх уже не достигнул своего максимума?
Разве он способен сделать еще больнее?
Холодные пальцы обнажают спину. Я вздрагиваю и нервно кусаю губы. Мечтаю вернуться в прошлое и никогда с ним не встретиться. Здравый рассудок восстаёт против леденящих душу прикосновений, но сердце его быстро затыкает.
