Он не слышит. Всё пропускает мимо ушей.
— И куда ты пойдешь? К матери, которая подсовывала тебе таблетки? Может, к Джине? — встряхивает волосы. — Там тебя сразу найдут. Вы с Герра знатную кашу заварили. Мафия по следам пойдет. Здесь ты хотя бы в безопасности. Под моей защитой.
— Да с чего ты взял, что в этот дом они не ворвутся?
Следует обезоруживающий ответ.
— Потому что он принадлежит мне.
Делает многозначительную паузу, явно рассчитывая на то, что я обязательно уточню — кто он такой.
Усмехаюсь. Легкомысленно махаю рукой.
— И почему же они не сунутся в твой дом? Не слишком ли это самоуверенно?
Шмидт не поддается на провокацию. Его лицо ожесточается, лишаясь всяких красок. На щеках прорисовываются желваки. Губы искажаются в насмешливой полуулыбке.
Нутром чую — правда мне не понравится.
— Нет, любимая. Я себя не переоцениваю. Даже глава «Каморры» не посмеет напасть на мой дом.
Встаёт с кровати. Вальяжно подходит ко мне и сгребает за талию. Ожесточенно впечатывает в стену, не позволяя выбраться из плена сильных рук, и хрипло шипит.
— Потому что я — тоже часть мафии.
Тело немеет. Спину прошибает пот. Я резко теряю голос. Отчаянно хватаю носом воздух — не помогает. Продолжаю задыхаться, чувствуя ледяную хватку подлой дрожи.
— Что? Ты бредишь?
— Я не хотел, чтобы ты меня боялась, поэтому ничего не говорил. Но сейчас тебе нужно знать правду, чтобы не натворить глупостей.
Отрывисто добивает.
— Я — глава Ндрангеты. И это моё оружие вы с Герра пытались украсть, — тихо хмыкает. — И я позволил вам, но только из-за тебя.
— Ндрангеты?
— Да. Мы с группировкой «Каморра» — давние враги. Алдо специально подослал вас ко мне. Это была подстава. Вас отправили на мою территорию, чтобы избавиться. По-тихому.
— Но…но ты ведь работал в полиции, — сипло протягиваю и несмело поднимаю голову.
Смотрит прямо в душу. Холодно. Жестко. С хищным прищуром, вызывающим мелкую дрожь. Он использует любую возможность, чтобы до меня дотронуться. И не замечает, как я бьюсь в агонии. Разрываюсь между воспоминаниями и тревогой.
Глотаю крики. Подавляю сумасшедший протест. Даже дышу через раз.
Зубы сводит от горечи. Одна фраза резко выбивает землю из-под ног.
— У меня было всего два варианта — либо сесть на десять лет за преступление, которое я не совершал, и тем самым окончательно тебя потерять, либо примкнуть к мафии.
Недобро усмехается. Я чувствую облегчение — его злоба направлена не на меня.
— Как видишь, второй вариант значительно сократил нашу разлуку.
Медленно отстраняется и берет меня за ладонь. Хрипло бросает.
— Давай спустимся. Тебе надо поесть.
Нет уж, спасибо. В горле застрял такой ком, что о еде я даже думать не хочу.
— Я не голодна.
Шмидт резко тормозит. Мы замираем напротив друг друга. Вокруг — тусклый коридор. Без окон и света. И всё же каким-то чудом я умудряюсь разглядеть бушующий огонь в его глазах. Это не добавляет спокойствия.
Холодно цедит, едва сдерживая гнев.
— Вчера ты упала в обморок. Сутки провалялась в беспамятстве. С трудом на ногах стоишь. Худая, как щепка, — демонстративно касается выпирающих ребер и впалого живота. Недовольно добавляет. — Ветер подует и снесет тебя к чёрту. Опять заболеть хочешь?
Внимательно подмечает каждую деталь, всем своим видом показывая, что намерен силой еду заталкивать в мой рот, если потребуется.
Я гулко сглатываю и невольно отступаю. Не очень далеко — крепкая хватка не даёт.
Впитываю агрессию, носом тяну стойкий аромат. Смесь древесных ноток и мускуса странно дурманит. Дух вышибает из лёгких.
Немного помолчав, тихо отвечаю.
— Хорошо. Я поем, но только если ты мне всё расскажешь. От начала и до конца.
Он кивает и подталкивает к лестнице. Придерживает за локоть, не давая упасть.
Лишь внизу хрипло бормочет.
— Твоё упрямство граничит с глупостью. Желание во всём мне перечить до добра не доведет, Царапка, так и знай.
Включает свет. Перед моими глазами предстаёт просторное помещение. Абсолютно стерильная кухня. Всё в белых тонах — от потолка до обоев. Отличается только огромный холодильник, явно созданный для большой семьи. Металлический. С зеркальным отражением.
Место совсем не обжитое. Словно здесь никогда и не готовили. Едва ли что-то разогревали.
— Ты точно тут живешь?
Шмидт беззлобно смеется и подходит к плите. Выкручивает ручку газовой конфорки. Разжигает огонь.
Через плечо роняет.
— Я редко здесь бываю.
— Почему?
Лица не вижу, но чувствую — хмурится. Рон молча вытаскивает из холодильника несколько пакетов, кладёт готовую еду на стол и медленно разворачивает обёртку.
Становится зябко. По спине бегут мурашки. Тишина режет слух.
Наконец он выдаёт. Подчеркнуто негромко.
— Я ненавидел этот дом. Всё о тебе напоминало. Хотел вещи выбросить, но не решился.
Усмехается. Достает сковородку, щедро наливает масло и бросает овощи, после чего подходит ко мне. Прижимает к столешнице и говорит, словно невзначай.
— По глазам вижу — не веришь. Так сама посмотри.
