– Постоянное.
– Да? Чтобы окончательно озвереть, начать покупать шлюх…
– Помолчим. Недолго.
Алексей смотрел куда-то сквозь дома. «Давай помолчим»…
– Мир держится на деньгах, сексе, вере и…
– Мне. Это я когда-то сказал.
– А как думаешь на самом деле?
– Точно так же.
– Уверен?
– Я не уверен ни в чём.
– Тогда при чём здесь «Вера»?
– Ты меня допрашиваешь? Опрашиваешь? Это способ построения диалога? А, волшебник?
– Я не волшебник. Я…
– Вот только не надо заезженных фраз из устаревших, пусть и хороших, сказок. Это не наследие. Здесь всё пальцем деланное. Сказки тоже.
– И ты?
– И я.
– У тебя хандра, парень.
– Я в курсе.
– Так на х…й её!
– Лучше в жо… у.
– Логично.
Они снова помолчали. Минут двадцать.
– А что я не мёрзну?
Лёша только сейчас стал это замечать.
– Так весна.
Оба засмеялись.
– Ну да, в общем… Почти весна. В феврале.
– Мстить будешь?
– Нет резона. Хочется вроде, но…
– А без «но»?
– Хочется стать знаменитым на весь мир. Это было бы лучшей местью.
– Ты поаккуратней с желаниями…
– По-хорошему знаменитым. Сыграть роль и стать известным, спасти кого-нибудь известного. По-нормальному. Не сжигая храм.
– А хотелось?
– Что?
– Храм сжечь?
– Да я его почти сжёг. Ну, не как Герострат, конечно. Внутри себя почти сжёг.
– Да заканчивай свою лабуду, Лёша. Ничего ты не сжёг. Сжёг бы – я бы не пришёл к тебе.
– Слышь, Валера… Я ведь знаю, что я сошёл с ума. И что тебя нет, не было и не будет никогда.
– Все сошли с ума. Так что не переживай.
– Я не образно. Это болезнь.
– У тебя нет никакой болезни. Ты не можешь не чувствовать биополе людей, их умов, душ.
– Я не один такой.
– Не один. Так что не парься. Те, кто такие, как ты, тоже думают, что сходят или сошли с ума.
– А остальные?
– Остальные не думают вообще. Нечем.
– Да есть чем! Не хотят. И я уже ничего не хочу.
– Сейчас захочешь.
– А-а! Ну да! Ты хлопнешь три раза в ладоши – и я стану нормальным.
Именно так.
И дяденька действительно три раза хлопнул в ладоши. У Алексея из сердца выскочил гвоздь, прошёл через его голову. И… Стало легко. Он потерял сознание. Без единой мысли о чём-либо. Он ничего не слышал, кроме звонка на своём мобильном телефоне, который вскоре растворился и исчез в никуда.
Лёша знал, что душа его будет теперь болеть. Какое-то время. Эта долбаная боль будет нарывами изнутри давить на горло. И глаза, не в силах выдержать, будут течь. А может, капать. Или уже слёз не будет совсем и никогда. Боль. Злость. Ненависть. К себе.
…Лёша перестал думать о том, что было. Он умудрился непонятно как убедить себя, что забыл всё, что было до этого момента в его жизни. Это уже не было тем, что называется «начать с нуля». Эта неведомая жизнь, которая началась с того, что он отринул всё прежнее, началась сама собой. И в его немыслимой боли и ненависти к себе Алексей понял, что закончились гонки по вертикали. Он перестал бояться. Вообще.
…С момента захвата аэробуса прошло пятнадцать дней. За полгода с небольшим до захвата была встреча с Катей. А за несколько месяцев до Кати – с «волшебником» Валерой. Или её не было. Потому что Лёша, как ни искал деньги, что тот ему подарил, так и не нашёл. И Лёша был уверен, что ему приснился сон. Реальный до… Нереальности… Именно поэтому Алексей и забывал всю свою прошлую жизнь.
«Конец марта. И действительно почти весна. Снова почти весна». Лёша размышлял. Пытаясь понять, каким образом он тогда, в самолёте, умудрился… «Нет, это не то слово». Мысли Алексея шли по касательной. Они не были прямыми. И не были размытыми. Они просто шли по касательной траектории рядом с ним.
«Слишком всё просто. Какая-то ошибка. В чём? И Валера этот странный. Из ниоткуда взялся. И пропал. Хоть бы про захват пояснил что-нибудь… Пусть и во сне. Я уже видел подобные сны… Что им было нужно на самом деле, террористам этим???!» Сидя на любимой скамейке в любимом сквере, Лёша отматывал кадры к моменту самолёта. «Может, они меня тогда убили? И сейчас я… На другом свете каком-то?!» Но голова работала ясно, хоть и с мыслями по касательной. И, скорее всего, если бы он умер, не было бы злости, ненависти и душевной боли. «Я столько грезил о нормальном событийном ряде в моей жизни, что когда он включился, я, кажется, до сих пор не понял этого. Сколько я был ВНЕ ЖИЗНИ? Вне нормальной, человеческой жизни? До Валеры этого, до Кати? До террористов? Два года? Почти три?»
…Лёша нисколько не сомневался не только в мистическом аспекте всего произошедшего и происходящего с ним с момента сна про Валеру и встречи с Катей. Он полностью и сознательно отдавал себе отчёт о… Божьем Промысле в его жизни. И от этого события почти годичной давности вырисовывались всё чётче и чётче.
…В кабине их было семеро: Лёша, его Даша – оба связанные по рукам и ногам затяжками, пленный шейх – не связанный. Ещё пилот – их пилот, «кошка» и двое боевиков – четыре оставшихся ублюдка из двадцати.
– Очнулся, Алёшенька?
Боевая «кошка», именующая себя Катей, периодически моргая, смотрела на него.
– Как видишь.
– Хороший мальчик.
Алексей посмотрел на дочь. Либо она была без сознания, либо притворялась.
– Вы ей вкололи что-то?