– Сеньор, это отец Хасинто Корона из ордена Святого Доминика, кастилец, верный слуга Христа, человек весьма образованный. Рядом с ним – сеньор де Берхавель из Авиньона, мой старый друг и нотариус, который не раз оказывал ценную помощь Святой инквизиции. А это отцы Ламбер из Тулузы и Симон из Парижа, тоже доминиканцы; многие осужденные благодарили их за утешение, столь необходимое в критический момент.
Когда знакомство состоялось, Семурел поручил слуге проводить всех прибывших в уже приготовленные комнаты. Потом спросил Эймерика, нужно ли еще что-нибудь. Его аристократическое лицо было суровым – очевидно, попытки сохранять вежливый тон давались кастеляну нелегко.
– Да, нужно, и, к сожалению, многое, – ответил инквизитор. – Во-первых, скажите, есть ли в этом замке подземелье?
– Да, есть, – нахмурился Семурел. – Если быть точным – четыре комнаты под землей с железными решетками – одна большая и три маленькие. Стены обиты деревом, а на полу с палец воды. Ими почти никогда не пользовались. Они вам понадобятся?
– Вы окажете мне большую любезность, если дадите ключи, – заметив холодность в голосе Семурела, ответил Эймерик чуть более властным, но далеко не оскорбительным тоном.
– Как прикажете, – сказал кастелян, уже не в силах скрывать враждебность. – Что-нибудь еще?
– Да. Как видите, у меня есть сопровождение. Поэтому можете отправить в замок Шаллан остальных солдат, которые сейчас живут здесь.
– Не хотите ли вы, чтобы и я ушел вместе с ними? – теперь в голосе Семурела слышалась уязвленная гордость.
– Пожалуй, так будет лучше.
Эймерик почувствовал, что рискует окончательно испортить отношения с кастеляном. Необходимо было объясниться.
– Сеньор, вы должны понимать, что трибунал Святой инквизиции составляют только лица духовного звания. Миряне не могут ни присутствовать на его заседаниях, ни жить в том месте, где они проходят. – Он сделал паузу. – Я прекрасно понимаю, что выгоняю вас из собственного дома. Но поверьте, мы здесь лишь потому, что Эбайл посчитал это место единственным подходящим для нас. И как я уже говорил, постараемся завершить дела как можно быстрее.
– Прекрасно понимаю, – сухо процедил Семурел. – Другие приказы будут?
– Это не приказы, а просьбы, сеньор, – Эймерик сделал голос помягче. – Мы с отцами должны ежедневно проводить мессу или, по крайней мере, помогать в ее проведении. Я не вижу в замке ни одной часовни.
– Потому что их здесь нет.
– Однако я заметил какую-то у подножия холма. Она относится к вашим владениям?
– Да, относится. Ее использует иподиакон для духовных упражнений. Можете делать все, что хотите. А теперь, если не возражаете, я пойду собирать вещи, – Семурел резко поклонился, повернулся и ушел.
Эймерик проводил его взглядом, в котором читалась ирония. Потом вернулся к своим делам и следующие несколько часов провел с отцом Хасинто и монахами-утешителями. Следуя их указаниям, солдаты накрыли черными полотнищами фрески светского содержания, убрали из обеденной залы на первом этаже стол и ларь и установили там большое изъеденное короедом распятие, найденное в чулане. Осмотрели комнаты стражи, башенки и подъезды к замку.
Выведенный из себя этой суматохой, Семурел ушел, не попрощавшись ни с кем, в сопровождении седого слуги и остававшихся здесь солдат.
Как только замок Уссель оказался в полном распоряжении доминиканцев, они, несмотря на усталость, спустились в подземелье вместе с палачом и нотариусом. Факел в руках отца Хасинто осветил очень крутую каменную лесенку. Она вела в большой коридор с земляным полом, кое-где покрытым водой. От сырости было трудно дышать. С неровных сводов, почерневших от копоти, на каменный пол сыпались частые капли и собирались крошечные ручейки, струящиеся между камнями.
Как и говорил Семурел, камер казалось четыре – одна очень большая, с железной решеткой, и три маленькие, две из которых соединялись между собой. Двери, сколоченные большими гвоздями из плохо обструганных досок толщиной в ладонь, укрепляла решетка из железных прутьев. Стены всех камер были обиты досками, а пол уходил вниз, и у стены, противоположной коридору, его полностью покрывала вода. Лужа растеклась и у самых ног доминиканцев.
– Что скажете, отец Хасинто? – спросил Эймерик.
– Магистр, это поистине самая ужасная тюрьма, которую мне доводилось видеть, – качая головой, ответил коренастый доминиканец. – Если такое подземелье сделано по приказу Шалланов, то им удалось устроить здесь настоящую преисподнюю. Мы не можем его использовать.
– Отец Николас, – вмешался нотариус, – мне кажется, эти камеры подходят только для приговоренного к смерти. Но у Святой инквизиции другая цель.
Все, не исключая Эймерика, закивали с серьезными лицами. Тем не менее, инквизитор подошел к палачу, который стоял, скрестив руки на груди, и спросил:
– А вы, Филипп, что думаете?
– Я согласен с нотариусом, отец Николас, – пробормотал тот, озадаченно почесывая бритую голову. – В этих камерах заключенные долго не протянут. Первый раз такие вижу.
Отцы Симон и Ламбер тоже собирались что-то сказать, но Эймерик их опередил:
