– У меня есть письмо Папы Римского, которое вы, обманув мое доверие, вручили мне неделю назад. Прочитаю начало, – он развернул бумагу. – «Урбан, епископ и слуга слуг Божиих, приветствует и дает апостольское благословение отцу Эймерику, поручая ему провести инквизицию над еретиками в землях благородного сеньора Шаллана», – Эбайл свернул свиток. – Избавлю вас от чтения остального. Очевидно, Папа Урбан V хотел предоставить полномочия инквизитора присутствующему здесь епископу Аосты, Эймерику де Куарту, и вовсе не собирался присылать к нам человека, не знакомого с обычаями этих земель. Вы воспользовались похожими именами и присвоили себе чужие права.
Эймерик и отец Хасинто были поражены подобной наглостью. Даже не нашли слов для возражений. Выходит, они попали не просто в сети Семурела, а в ловушку заговора местных сеньоров, которые решили от них избавиться, заручившись согласием епископа.
Чувствуя, что проигрывает, Эймерик пустил в ход последнюю оставшуюся у него карту, не возлагая на нее никаких надежд.
– Я послал просьбу о помощи понтифику. Ваше посягательство на нашу безопасность вызовет его гнев.
– Пару дней назад, – епископ немного подался в сторону Эбайла, – ко мне заявился молодой человек, некий Бернье, видимо слабоумный, с просьбой дать ему лошадь взамен своей, уставшей. Сказал, что ему нужно в Авиньон. Я доверил беднягу августинцам – уж если слабость ума не исцелить, там он хотя бы не причинит никому вреда. У этого мошенника при себе было письмо, полное клеветы и нелепых выдумок.
– Вы хотите ли добавить что-нибудь еще? – спросил Эбайл де Шаллан, не сводя с Эймерика ледяного взгляда.
– Вы всего лишь вассал, – рассвирепел инквизитор. – Требую, чтобы меня судил граф Амадей Савойский, ваш доминус.
– Амадей сейчас в Аосте, – весело улыбнулся Эбайл. – Он приехал, чтобы обсудить со мной крестовый поход против сербов и турок. Мы договорились, что я предоставлю в распоряжение графа своих людей, которые составят добрую треть его войска. В знак благодарности Зеленый граф передал нам, Шалланам, «право меча» и право единолично осуществлять судебные функции на наших землях.
Круг замкнулся. Савойский и Шаллан пришли к согласию, а значит, первый перестал интересоваться еретиками Шатийона, а второй получил свободу действий. Возможно, даже Урбан потерял интерес к этому делу, ведь теперь участие Амадея в крестовом походе было обеспечено. Осталось только устранить инквизитора, который всем мешал, – и это превратилось в политическую необходимость.
Поняв, что выхода нет, Эймерик потерял всякое желание бороться дальше и даже не запротестовал, когда отец Хасинто ласково обнял его за плечи. А Эбайл тем временем сообщил о решении собрания паресов предоставить сеньору Семурелу право выбрать, в какой форме будет исполнен смертный приговор.
Последнее, что услышал Эймерик, когда его уводили вооруженные люди, были адресованные ему слова епископа:
– Помните, отец Николас, сегодня Церковь – единственная гарантия гражданского порядка в неспокойном и раздробленном мире. И эта миссия крайне важна, потому что от нее зависит будущее возрождение. В наши дни покушение на порядок – это, пожалуй, самый большой грех, который может совершить человек. Особенно священник.
Поверженного инквизитора посадили в ту же вонючую камеру, где несколько дней назад по его приказу был заперт Отье. Он успел увидеть, как отца Хасинто отвели в одну из камер, соединяющихся между собой, а потом солдаты заколотили досками единственное окошко в двери.
Оставшись один в темноте и тишине, которую нарушало лишь хлюпанье воды под ногами, Эймерик почувствовал себя намного лучше. Постепенно тревога утихла, уступила место какой-то ватной расслабленности, позволяющей вспоминать то, что произошло, без эмоций, словно это было не с ним.
Так, бродя по камере, он провел неизвестно сколько часов. Не испытывая голода, ничего не желая – ему лишь хотелось, чтобы спокойствие длилось вечно, чтобы его измученная душа могла отдохнуть, погрузившись в это безмятежное отупение.
Поэтому услышав, как кто-то отрывает дверь, Эймерик почувствовал досаду. Он ожидал увидеть Семурела, но, когда глаза привыкли к свету, обнаружил перед собой старуху в сопровождении двух солдат.
– А, епископ, – пробормотал инквизитор.
– Наденьте цепь, – приказала старуха.
Не сопротивляясь, Эймерик протянул руки стражникам. Они закрепили железные кольца на запястьях, перекинув тонкую цепь через прутья оконной решетки.
– Оставьте нас, – потребовала старуха, отдавая факел одному из солдат.
Эймерик вяло прислонился к открытой двери камеры. Равнодушным взглядом окинул морщинистое лицо женщины, умные глаза, растрепанные волосы, тонкий рот и черный плащ на худом теле.
– Значит, ты знаешь, кто я, – сказала старуха.
Эймерик продолжал молча смотреть на нее.
– Ты ни о чем не хочешь у меня спросить?
Инквизитор безразлично покачал головой. А потом добавил:
– Оставь меня, дай подготовиться к смерти.
– Но тебе не суждено умереть.
Эти неожиданные слова вывели Эймерика из оцепенения. Он снова вгляделся в лицо, при свете факелов казавшееся древним, как мир.
