Лишь двадцать два сенатора остались верны Помпею.
Пока проходили эти голосования, Антоний спустился на Форум, рассказал народу, что происходит в сенате, и подогрел его восторженное отношение к Цезарю.
В итоге, когда Курион вышел из курии, чтобы сообщить о победе, которую он только что одержал, добившись обоюдного разоружения, у дверей его ждал триумф.
Его осыпали венками, словно атлета-победителя, и с громкими криками проводили до самого дома.
Теперь настал черед действовать Антонию.
Он воспользовался этим моментом всеобщей восторженности в отношении Цезаря и провел в народном собрании решения о том, чтобы набранное к этому времени войско было отправлено в Сирию для поддержки армии Бибула, втянутого в войну против парфян, а в распоряжение Помпея новобранцы не поступали.
Когда два этих решения были приняты, Антоний поднялся в сенат и попросил позволения зачитать сенаторам письмо, полученное им от Цезаря.
Однако сенат, побуждаемый Марцеллом, уже переменил свое мнение.
Марцелл воспротивился тому, чтобы Антоний оглашал письмо Цезаря.
Тем не менее Антоний его огласил, но в таком шуме, что его никто не услышал.
Тогда он вновь спустился на Форум и зачитал это письмо народу.
Тем временем Сципион, тесть Помпея, добился сенатского постановления о том, что, если в назначенный день Цезарь не сложит оружия, он будет объявлен врагом отечества и поступать с ним станут как с таковым.
Лентулу этого показалось недостаточно, и он вскричал:
— Против такого разбойника, как Цезарь, нужно действовать не постановлениями, а оружием!
А затем, пуская в ход метафору, воскликнул:
— Я уже вижу, как десять легионов спускаются с Альп и приближаются к Риму. Граждане, облачимся в траур!
И сенат постановил, чтобы Рим облачился в траур.
Славный сенат!
И Рим облачился в траур.
Бедный Рим!
Тем временем прибыли очередные письма от Цезаря.
Он выдвигал новые предложения — ибо, следует отдать Цезарю справедливость, в этом споре между ним и Помпеем он действовал чрезвычайно сдержанно.
Он предлагал отказаться от всех своих требований, при условии, что ему оставят управление Цизальпинской Галлией и Иллирией, вместе с двумя легионами, до тех пор, пока он не получит второго консулата.
Помпей отказался оставить ему легионы.
Эти легионы насчитывали почти двадцать тысяч человек.
Между тем Цицерон вернулся из Киликии.
Прежде всего он желал мира.
Он просил Помпея не быть столь жестким по отношению к Цезарю, поскольку излишняя жесткость могла довести его до крайности.
Однако Помпей ответил, что его желание как раз и состоит в том, чтобы довести Цезаря до крайности, ибо в таком случае с ним быстрее будет покончено.
В качестве возражения Цицерон напомнил ему о решениях, принятых народным собранием, о войске, отправленном в Сирию, и о запрете гражданам поступать на военную службу к Помпею.
— С кем вы будете воевать против Цезаря? — спросил он.
— Ну и что? — ответил Помпей. — Стоит мне топнуть ногой о землю, и из нее выйдут солдаты!
В конце концов Цицерон склонил Помпея согласиться на требования друзей Цезаря, который пошел на новые уступки.
Вместо того чтобы сохранить за собой два легиона, Цезарь готов был довольствоваться шестью тысячами солдат.
— Быстро предложите это сенату, — сказал Цицерон, обращаясь к Антонию. — Помпей согласен.
Антоний помчался в сенат и внес это предложение.
Однако консул Лентул наотрез отказался от него и выгнал Антония и Куриона из сената.
Антоний вышел из курии, осыпая сенаторов проклятиями; затем, решив, что для Цезаря настал момент поставить на кон все, он вернулся к себе домой, переоделся в рабское платье, убедил Куриона и Квинта Кассия сделать то же самое, и, сев все вместе в наемную повозку, они выехали из Рима, чтобы присоединиться к Цезарю и доложить ему о том, что произошло.
В тот момент, когда трибуны прибыли к Цезарю, он находился в Равенне, где при нем был лишь тринадцатый легион.
Он не ожидал подобной удачи.
На его стороне уже была сила, почти было право; теперь Курион, Антоний и Квинт Кассий принесли ему законность.
Еще издали, едва заметив солдат, Антоний стал кричать:
— Солдаты! Мы народные трибуны, изгнанные из Рима. В Риме нет больше порядка; трибуны не имеют больше свободы говорить; нас изгнали, потому что мы стоим за справедливость, и вот мы здесь.
Поспешно явился Цезарь.
Он не мог поверить в подобное счастье.
С распростертыми объятиями встретив Куриона, Антония и Кассия, он в ту же минуту поручил им командование войсками.
Он ждал лишь такого случая, чтобы отомстить за оскорбления и неблагодарность, которыми его потчевали вот уже полгода.
Прибавьте ко всему сказанному то обстоятельство, что Марцелл и Лентул отняли права гражданства у жителей Нового Кома — колонии, незадолго перед тем основанной Цезарем в Галлии.
Более того, Марцелл, будучи консулом, приказал высечь розгами одного из членов тамошнего совета, и, когда тот потребовал, чтобы ему хотя бы объяснили причину подобного оскорбления, Марцелл ответил, что иных объяснений, кроме того, что такова его воля, он давать не желает и что те, кто недоволен им и Римом, могут идти жаловаться Цезарю.
