Чаша переполнилась.
Это напоминает положение Бонапарта в Египте, которого ежедневно оскорбляла Директория.
Сходство полное, не исключая даже Помпея.
Французского Помпея звали Моро.
Речь шла лишь о том, чтобы не терять ни минуты.
У Цезаря было с собой только пять тысяч пехотинцев и триста конников.
Но он рассчитывал на тех солдат, которых должны были послать против него и которые прежде служили под его начальством; он рассчитывал на всех своих ветеранов, которым он дал отпуск, отправив их в Рим голосовать там, и на те два легиона, которые он вернул Помпею и в которых каждый солдат, уходя, получил от него по сто пятьдесят драхм; но еще больше, чем на все это, он рассчитывал на свою удачу.
Решено было начать с захвата Аримина, значительного города в Цизальпинской Галлии; однако при этом надлежало избегать, насколько возможно, шума и кровопролития; следовательно, нужно было захватить город внезапно.
Поэтому Цезарь приказывает своим командирам и солдатам взять лишь мечи; затем он поручает командование армией Гортензию, проводит день на виду у всех, наблюдая за сражением гладиаторов, а незадолго до наступления ночи принимает ванну; после ванны он входит в обеденный зал и остается там некоторое время со своими сотрапезниками, приглашенными на ужин; примерно через час он встает из-за стола, призывает гостей вволю угощаться, обещает им скоро вернуться, выходит наружу, садится в наемную повозку и отправляется в путь, но не по той дороге, которой ему следовало держаться; его факелы гаснут, он сбивается с пути, блуждает всю ночь, находит проводника лишь к рассвету, добирается, наконец, до своих солдат и командиров, которым была назначена встреча в условленном месте, поворачивает в сторону Аримина и оказывается перед Рубиконом — маленькой речкой, тонкой струйкой воды, знаменитой сегодня наравне с самыми великими реками и отделявшей в те времена Цизальпинскую Галлию от собственно Италии.
Мануцио утверждает, что видел там такую надпись:
И в самом деле, Цезарь, император на одном из ее берегов, на другом берегу станет всего лишь мятежником.
И потому он остановился, оцепенев от множества одолевавших его тревожных мыслей.
Застыв на одном месте, он долго перебирал разные решения, приходившие ему на ум, взвешивая на весах своего опыта и своей рассудительности последствия того или другого выбора, а затем позвал своих друзей, и среди прочих Азиния Поллиона, и изобразил им все бедствия, какие последуют за переходом через эту реку; тем самым он открыто, словно человек, имеющий право заранее требовать от себя отчета в своих решениях, спрашивал у грядущих поколений, какой приговор они вынесут ему.
Играл Цезарь или был искренен?
Некое чудо, несомненно, им самим и подготовленное, положило конец его сомнениям.
В ту минуту, когда, закончив разговор со своими друзьями, он обратился к солдатам, говоря им: «Соратники, есть еще время, мы можем повернуть назад; но если мы перейдем эту реку, то остальное будет решать оружие!», — в ту минуту, повторяем, на берегу реки внезапно показался необычайного роста человек, играющий на флейте.
Изумленные солдаты приблизились к великану.
В числе этих солдат был трубач.
Таинственный человек тотчас бросает свою флейту, хватает трубу, подносит ее к губам, бросается в реку, трубя во всю мочь, и выходит на другой берег.
— Вперед! — произносит Цезарь. — Туда, куда призывает нас глас богов и людская несправедливость. Alea iacta est! (Дословно: «Жребий брошен!»)
Плутарх заставляет его произносить эту фразу по-гречески:
— Άνερρίφθω κύβος! (Дословно: «Да будет брошен жребий!»)
И, наконец, согласно Аппиану, Цезарь сказал:
— Настал час либо остаться по эту сторону Рубикона, на горе мне, либо перейти его, на горе всем.
Сам Цезарь нигде не говорит ни слова из всего этого и даже не упоминает Рубикон.
Но как бы то ни было, независимо от того, в какой форме были произнесены эти слова, вошедшие в поговорку, и были ли они произнесены вообще, неоспоримым фактом является то, что удостоверяет Тит Ливий:
На другой день, еще до рассвета, Цезарь завладел Аримином, то есть Римини.
Новость эта взлетела с берегов Рубикона, словно на орлиных крыльях, и тяжело обрушилась не только на Рим, но и на всю Италию.
Цезарь, перешедший Рубикон и двигавшийся на Рим, — это была гражданская война.
А что такое гражданская война в представлении римлян?
Это скорбь в каждой семье; смерть, входящая в каждый дом; кровь, льющаяся по всем улицам.
Это Марий, это Сулла.
Кто мог предугадать непредугадываемое? По-видимому, я придумал слово, которое мне понадобилось, но, право, ничего не поделаешь: кто мог предугадать милосердного победителя?
Это было незнакомо, неслыханно, невиданно.
Прошлые войны заставляли видеть ужасающую перспективу этой войны.
