Как видите, Помпей бежит; консулы бегут; сенат бежит.
Катон бежит, Цицерон бежит, бегут все!
Паника делается всеобщей.
Даже Лабиен, легат Цезаря, человек, ради которого Цезарь рисковал жизнью, покинул армию Цезаря и бросился бежать вместе с другими римлянами, вдогонку за Катоном, вдогонку за Цицероном, вдогонку за Помпеем.
Тот, кто с высоты птичьего полета увидел бы тогда дороги Италии, мог бы подумать, что все это объятое страхом население бежит от чумы.
Один-единственный факт способен дать представление об ужасе, царившем в Риме.
Консул Лентул, отправившийся в храм Сатурна, чтобы забрать деньги из находившейся там потайной сокровищницы, внезапно, в тот самый момент, когда он уже открывал дверь, услышал доносившиеся с улицы крики, что появились разведчики Цезаря.
Он так поторопился сбежать, что забыл запереть дверь, которую только что открыл.
И потому, когда Цезаря обвинили в том, что он взломал двери храма Сатурна, чтобы взять оттуда три тысячи фунтов золота, которые он действительно оттуда взял, Цезарь сказал:
— Клянусь Юпитером, мне не было нужды их взламывать: консул Лентул так боялся меня, что оставил их открытыми.
Однако Цезарь нисколько не нуждался в том, чтобы служить подобным пугалом для Италии.
Образ разбойника, дурная слава поджигателя и грабителя решительно были ему не к лицу.
Ему нужно было привлечь на свою сторону порядочных людей, и он мог добиться этой цели лишь благодаря милосердию.
Он начал с того, что отослал вслед Лабиену его деньги и пожитки.
Затем, когда брошенный против него отряд, вместо того чтобы сражаться с ним, не только присоединился к нему, но и выдал ему своего командира, Луция Пупия, он отпустил Луция Пупия, не причинив ему никакого вреда.
Наконец, зная, какой сильный страх заставлял опрометью мчаться Цицерона, он послал письмо Гаю Оппию и Луцию Корнелию Бальбу, поручив им написать Цицерону:
