Толстая пачка денег в кармане. Толстенная. К тому же не какие-то там рубли. С ним рассчитались и дали невообразимо огромную сумму, Кирилл хлопал его по плечу перед всеми и повторял: «Зверь, просто зверь! Видели, он, как Айвенго, метнул, значит и…ба-бах!» Неужто и зверь, неужели я действительно зверь, думал про себя Михаил? А что если и так? И что же? Главное, что теперь-то все будет хорошо! Даже отлично! Он от непривычки, что у него столько денег, не мог к тому же управиться и с непривычно длинными купюрами долларов. Они словно пытались уползти, выскользнуть, он доставал их из кармана, держал, взвешивал на ладони, пытался убедиться, что они не испарились. Думал, как же ему достать их, как показать им дома? Вытянуть из кармана и сначала похвастаться, развернуть веером? Или просто протянуть? Купюры мялись, сбивались в кучу от его репетиций, попыток. Из ровной стопки, сложенной вдвое, они стали комком, который не влезал в карман, пришлось разделить и распихать по двум, а потом и трем карманам. Вот теперь-то все будет замечательно. По пути домой он начал тратить. Стучал в окошко киосков, что были повсюду, будил продавцов, а потом долго не мог придумать, что же купить, что дома нужно – а дома ведь ничего нет. Самых обычных продуктов нет: ни круп, ни подсолнечного масла, ни овощей, ни сахара. Все и не купишь. Он терялся и покупал совершенную глупость: какую-то дорогущую шоколадку, шампунь, который видел с утра до вечера в рекламе по телевизору, леденец на полочке, плеер с наушниками. Чтобы не тащиться с огромными сумками чего-то простого, обыденного, он покупал признаки роскоши и достатка, то, что сразу вызовет восторг, как он думал. Не из-за килограмма картошки и пачки макарон он ведь рисковал жизнью? Надо чтоб жена и дочь сразу обрадовались, были удивлены, ошарашены!
В темной кухне он поскользнулся на чем-то, левая нога поехала вперед, словно под ней были колесики роликов. Чтобы не протаранить головой окно, он схватился за стол. Из-под подошвы какое-то юркое существо, запрыгав, доползло до стены и, ударившись об нее, затаилось под батареей. Мышь? Неужели? Страх во время поездки он потерял начисто от постоянных впрыскиваний адреналина, наоборот, уже стала даже вырабатываться привычка лезть на рожон в самую гущу, тянуться к шее врага. Самое надежное средство здравствовать и не хворать. Он кинулся в прыжке на затихшую зверюшку, и, распластавшись на ковровой дорожке, поймал в кулак. Грязное круглое нечто не вырывалось и не издавало голос. Разжимая пальцы, готовый к сопротивлению, он захохотал: картошка. Вот-те на! Откуда она здесь? Зачем она до сих пор картошку покупает? Он швырнул пачку мятых купюр на стол и придавил картошкой, сам отсел, устроился возле окна. Батарея еле теплилась, а за стеклом кружило, завывало, фонарь болтался и свет шарил по заметенной ветром земле вслед, ничего нельзя было разобрать в этом хаосе. В квартире градусов 16, дочка и жена, скорее всего, спали вместе и под тремя одеялами, чтобы согреться, а его вдруг бросило в жар. Оставалось ждать всего-то ничего до ленивого ворочания спросонья на кроватях, первых зевков жены и дочки. Сейчас, сейчас, вот уже скоро они окончательно проснутся и придут на кухню. Сразу поставим чайник. Они накинутся на кучу всякой всячины на столе, зашуршат обертками, разглядывая все вот это, заохают, завздыхают от удивления. Отпивая чай и закусывая разнообразными шоколадками, печеньями, конфетами, которые накупил, будут благодарить, обнимать. Все у них будет хорошо. Будет? Точно? И он будет так же рад и доволен, как и они, а на лице будет прямо до ушей… Ему невыносимо стало даже представить, что он сможет встретить их улыбкой, сможет что-то приятное сказать – Доброе утро! Как спалось? – и как ни в чем ни бывало будет сидеть рядом с ними. С ними, ничего не подозревающими, откуда это все, откуда и сам он только что вернулся.
За окном повалил снег, летел и летел с неба и наводил ужас на всех бездомных, а всем, кто приник дома к окошку, заронял в сердце особую радость, без слов по-особому давал понять, что такое домашний уют. В трубе завывал ветер, стрекотали ходики на стене, бессильно с ленцой тянут-потянут, но вытянуть не могут повисшую на растянувшейся почти до стола цепочке гирьку.
Он решил оставить их вдвоем радоваться, наслаждаться угощениями. Так, ему казалось, будет лучше, чем они будут смотреть на его скучное лицо, пока он молчаливо вспоминает даже не то, что увидел, а то, чего не увидел – брызги крови, гримасу боли, вылезающих из перевернутой машины раненых, тормошащих умершего. Если бы он смог рассказать жене, то разве смогла бы она взять эти деньги на столе, придавленные картошкой?
