Как же это было символично – подхватил Ревницкий ее завершенный рассказ и потянул его куда-то сразу не туда, – что сын обратил на умершего отца его же орудие допытливого всезнайки, попытался спросить: «Почему?» Растолковывая скрытый смысл жене, он попутно готовил свою речь для мальчика. В этом вопросе столько сплелось, стоило перестать соблюдать приличия, говорить положенное, играть по правилам трагедии и все вскрывалось. Нельзя было закрывать рот сыну, обвиняющему отца в том, что он умер, нельзя, настаивал он в беседе с Еленой. Если обнаглеть и позволить себе быть бессердечной сволочью, то разве в этой претензии нельзя не увидеть справедливость? А действительно, если попытаться ответить на этот вопрос, то зачем он умер? Только Ревницкий узнал от нее, Елены, о смерти – внезапной!? – Алексея Дарнова, то вместе с жалостью у него вспыхнула такая же злость к умершему. Елена, до того поддакивавшая мужу, отшатнулась. Ревницкий продолжил объяснять, что он, разумеется, на людях благоразумно, согласно этикету горя, задвинет свою злость, спрячет в себе, но если услышит напоминание о реакции парня – понимал ли тот, что говорит? – то озлобление полезет вновь наружу. Увидел бы Михаил паренька сразу, то без жалобного причитания произнес: «Как же ты прав, твоему отцу было удобно умереть от болезни, и спрятать в такой смерти свое дезертирство из жизни!»
Зачем, зачем, зачем? Зачем он умер? Елена неуверенно попыталась осадить и успокоить разошедшегося мужа, в конце концов, форточка приоткрыта, их могут услышать с улицы! Это Дарнову так сдачу с жизни высыпали на прилавок, на столик, что поставят рядом с могилой, расплатились той же монетой, что у него была в ходу – «зачем да почему?» «Да что ты такое говоришь-то? Бог милостивый! – всплеснула она и встала со стула. Ревницкий представил себе, что если бы Дарнов был на последнем издыхании и услышал этот вопрос: «Зачем ты умираешь?», то, наверное, как Михаилу казалось, Алексей первый раз захотел бы скрыть правду. Он растолковывал эту догадку жене, Елене, которая махала уже на него руками, а сейчас и вовсе хотела уши закрыть или убежать. Михаил Ревницкий так явственно увидел, осознал такую простую истину, что Алексей Дарнов, который никогда не мог махнуть на «Зачем и почему?», которому нужно было до всего доискиваться, который так верил в конечность вопросов, в то, что стопка экзаменационных билетов на столешнице вселенной (для Алексея она была ведь точно, точно как огромный стол, покрытый черным смоляным лаком, с имитирующими звезды завитками стружки, попавшей под лакированный слой, а за столом восседает, возвышается – неважна поза! – экзаменующий) не бесконечна, фактически вскинул белый флаг со своей смертью. Михаила Ревницкого так поразила метафора, раскрывшаяся вдруг перед его внутренним взором, подобно бутону диковинного цветка, до которой он сам дошел, не дошел, а доболтался, но жены уже и след простыл. Этот бред, как она выразилась, она не в силах была дальше слушать.
Ревницкий снова наполнил свой стакан и поминал дальше друга на полуночной кухне в одиночку. Дарнов, Алексей Дарнов. В день твоей смерти, Дарнов, когда прозвучал тот же вопрос, который ты столько раз ставил, то как бы ты, уже мертвый, наверное, хотел, чтобы никто не отвечал на него. Пусть даже тем самым, оставляя его без пояснения, не уменьшится и высота стопки с вопросами. Тебя, Дарнов, удовлетворила бы, разве что отговорка, если бы кто-то произнес что-то типа: «Да…Что поделаешь, стопка вопросов оказалась больше, чем человеческая жизнь, но это не значит, что жизнь конечна, а задачки вселенной бесконечны, не значит. Зачем он умер? Он умер не зря…» Тебе, Дарнов, хватило бы этого для покоя, но то, что это блеф, что после этого бессмысленного, ничего не значащего «не зря» дальше нечего сказать, тебе, Алексей, не хотелось бы признаваться и ты бы наверняка ввязался в спор. Покойник, спорящий с пришедшими на поминки… У Ревницкого уже голова кругом шла. Не белая ли это горячка? Он поднес бутылку водки на свет, посмотрел через толщу стекла и спирта на тускловатый свет абажура над собой: паленая, может быть?
