Ему нужно время в эти первые часы осознания разобраться в одиночку со всем произошедшим, с тем, как отныне все изменилось и что же дальше будет, кем в одночасье он стал. Он надеялся тогда, что справится постепенно, сможет как-то разделить, выделить место внутри себя для холодных ночей на трассе, увиденных через зеркало заднего вида, когда он все время пялится туда, откуда приехал, ведь оттуда за ним начнется преследование, и для часов на кухне, проведенных под абажуром в семейном кругу, под шуршание оберток и радостных вздохов жены и дочери. Не согласиться гонять машины он уже, вряд ли, смог бы. Но что-то в себе изменить, приспособиться для двойной жизни – почему бы и нет? Кто сказал, что это невозможно?
– Миша, ты? – донеслось из спальни.
Он звякнул ложечкой для обуви, снимая ее с двери, а может чем-то и раньше разбудил.
– Да. Деньги на столе.
– Который час? – она еще не встала, едва открыла глаза, надо было торопиться, чтобы не пришлось смотреть в них.
– Не знаю.
– Почему не ложишься спать?
– Ты услышала, что деньги я оставил на столе?
С трудом выдавила из себя «да».
– Ты куда?
Щелчок заржавевшего замка. Куплю сегодня же новый с толстенным засовом, который, открываясь, будет будить соседей.
– Ненадолго я. Покурю и …
Закрыв за собой, Ревницкий закурил в подъезде и сбежал по лестнице. Лицо и сигарета стали сразу мокрые, метель швырнула пухом в него и ослепила, едва он высунулся. Первый снегопад. Еще недавно, замерзая на скамейке и не возвращаясь домой, он, кутаясь и дыша на озябшие руки, только и думал, что о снеге, что же будет, когда пойдет первый настоящий снег, как он усидит? Он еще долго перетаптывался и смотрел из-под козырька подъезда на непогоду. Надо было решиться. И он сделал этот шаг. Но прежде вместо валявшейся дома, теперь ненужной даже в морозы меховой шапки, он, ловким движением зацепив свой затылок, словно небрежно выловив свою голову сачком из прежней навсегда утекшей речки, надел купленную новенькую бейсболку с огромными буквами логотипа на английском и вышел под снегопад. Решать все свои внутренние борения и конфликты Ревницкий принялся нехитрым и давно известным способом. Он запил.
Черное озерцо на дне одноразового стаканчика каждый раз, когда мимо придорожного кафе проносилась очередная фура, заходилось штормом, вздымались миниатюрные волны, бились безуспешно о тонкие стенки, а потом снова замирала идеальная гладь и снова превращалась в черное зеркало, словно через дверной глазок смотришь в вечную ночь и видишь там себя. Черт, откуда я там, я же пока еще здесь, живой? Ревницкий смял стаканчик и швырнул в урну под столиком. Едва он вышел из-под навеса, как наверху что-то случилось, с неба, весь день затянутого облаками, вдруг пробился луч, один, второй, потом из-за края отодвигаемого сероватого занавеса выкатился оранжевый диск, Ревницкий резко поднял голову и ему на лицо начал срываться первый снег. В январе! Первый снег этой зимы пошел только в январе.
Он намеревался пройти мимо телефонного аппарата с таким презрением, как будто он и есть те, к кому у него не получается дозвониться, но едва приблизившись к растрощенной будке с огромным серым обмылком в середине, с которого свисал черный прилипший волос, то потянулся к нему, как и тысяча рук до него. Короткие гудки.
Короткие гудки! Его обманули, переиграли, теперь не то, что его голос не желают слышать, а и трезвонящий телефон, который видать уже опротивел так же, как и его голос. В предыдущий раз сняли трубку, убедились, что это он все это время названивает, и вот оно – аппарат отключен, или трубка снята, или… а что если повреждена линия? Ведь может и такое быть, вполне может быть, вполне… Ну, уж нет, трубку сняли, выдернули шнур, это уж наверняка!
