Ему будет, что сказать Юрке, будет. Как встретит, так все и расскажет, поддержит его, скажет, дай пять, я с тобой солидарен. Время шло, но Ревницкий так и не поговорил с сыном друга, ему постоянно было не досуг, не доходили руки, он то куда-то спешил, завидев того, то вовсе не видел его, а потом опять уезжал, и никак не мог обстоятельно по-мужски ответить парню на его вопрос «Зачем?». Оборвавшаяся жизнь близкого друга, соседа, которая пронеслась перед глазами, заставила Ревницкого по еще одному поводу крепко задуматься и сделать выводы. Что он сейчас? Ничто. Не ровен час и сам так же канет, может быть, и хоронить будет нечего, не узнают, где он и что с ним. Так ничего и не оставит после себя, все ведь они проедают, в трубу вылетает все. И он задумал это кардинально исправить, стал работать гораздо больше, не отказываясь от предложений, пахал без отдыха и продыха. У него появилась цель. Потерпеть, чтобы достичь ее, и ему, и Елене с Мариной надо было чуть-чуть потерпеть, но все пошло наперекосяк и засбоило.
Ради большого задуманного им дела он принялся откладывать, и однажды, так уж вышло, оставил Елене денег чуть меньше, чем обычно, подперев, как и повелось, их сверху чем-то. В итоге это к таким последствиям привело, что мама не горюй.
Проснувшись на следующий день, он обнаружил рядом с собой записку, уезжаю, мол, присмотри за дочкой, суп и каша в холодильнике, следи, чтобы хорошо питалась, не одним чаем с конфетами и т.д. и т.п. Куда, зачем – ни полслова. Он прокуковал пару дней с дочкой, теряясь в догадках, нетерпеливо ожидая обстоятельных объяснений по возвращению. Ходил из угла в угол, посматривая на нетронутые деньги – не взяла, потому что намекает, что мало? Ну что же, он все усек, добавил. Вернулась она, когда его не было дома, как раз вышел ноги размять. Зашел, глянул. Они обнимались с дочкой, наговориться не могли. Пока то да се, решил не мешать, оставить их воркующих, соскучившихся, но уходя, успел заметить, что стол чем только не завален, а еще много новенькой одежды для Марины. На него жена даже не посмотрела. Но отошла, видно, ведь взяла деньги и скупилась, смекнул он, дожидаясь своей очереди. Должна же жена и ему время уделить, приласкать, после отсутствия. Только зайдя через час, он увидел, что деньги его так ведь и лежат на прежнем месте, значит, куплено все не на его заработок. Елена зашла на кухню, оторвавшись на секунду от дочки, и безразлично уведомила. Она отныне часто будет уезжать, так что ему придется подменять ее дома, с Мариночкой быть. А как же перегоны, его работа, они ведь на это живут и куда ты собственно намылилась… Что ж придется как-то договариваться, согласовывать их командировочки.
Михаил с трудом промолчал, закипая. Много чести расспрашивать. Сама не выдержит, все подробно выложит, не в ее это правилах скрывать, не похвастаться, где была и что видела. Но Елена долго не заводила об этом речь. Михаилу пришлось самому разузнать, чем же стала промышлять его жена. Поговорили только, когда столковались, кто, когда и насколько уезжает, и снова между ними невидимая стена, от которой прохладцей повевало. Набирала день ото дня обороты игра в молчанку между ними, а вскоре превращаться стала в тихую войну в семье. Такие тихие внутрисемейные войны, как он подозревал, во многих квартирах сменили холодную войну между странами.
Стопку своих денег, аккуратно сложенную, он забрал. Елена больше в них не нуждалась. Его отлучки стали не такими частыми, но поскольку давать ей на пропитание необходимости теперь не было, то дело, им замышленное, лелеянное, не стопорилось, а споро продвигалось сначала, но потом резко замерло.
Вышло так, что вскоре Михаил Ревницкий стал не меньше зарабатывать, а вообще перестал гонять авто. Они с Еленой вроде бы разработали поочередность поездок, так напоминающую эстафету, но потом график вдруг сломался. Им не раз приходилось отказываться от «командировок», оставаться дома вдвоем, чтобы быть сторожами, сиделками, приставленными к больной.
За стеной слышался кашель, Михаил отрывался от окна и шел спросить, нужно ли что-нибудь. Дочка махала головой. Иногда они могли обменяться парой слов. С больным ребенком не поговоришь, не нагружать же ее и так охрипший голос, а с женой – жена будет последней, с кем он заговорит о чем-нибудь. Только Михаил выходил, Марина чихала или еще сильнее закашливалась.
Ревницкий возвращался к окну, всматривался в длинные тени, что ползли по снегу. Окно выходило на запад. После обеда начиналась дивная гонка, серые щупальца, притаившиеся под скамейками, деревьями, столбами, тянулись к дому, подползали к крыльцу подъезда, но каждый раз их опережала ночь, скрывшееся за горизонтом малиновое солнце выпускало несметное войско теней.
