Он нашел взглядом Киану и замер как стоял – с тарелкой в руках, полусогнутый у стола. Он смотрел на Киану, а Киану – на него. Киану попытался улыбнуться, получилось из рук вон плохо. Парень не улыбнулся в ответ.
– Привет? – позвал Киану, и голос прозвучал севшим полушепотом.
Парень не отозвался. Он накрыл полную тарелку пустой и ушел быстрым шагом, словно спасался бегством.
Киану поднял вилку. Положил ее на стол. Задвинул стул. В коридоре стихало эхо шагов.
Киану догнал его в коридоре и пошел следом, на расстоянии, чтобы не светиться. Парень шел быстрым шагом, серая тень на фоне серых теней. Иногда Киану терял его из виду, и тогда приходилось ориентироваться на звук шагов.
Следом за ним он поднялся на четвертый, и не нашел его взглядом. Шаги звучали сбоку, из-за приоткрытой двери на черную лестницу. Киану осторожно толкнул дверь. Сердце колотилось у самого горла.
Наверху, в тенях, ощущалось движение. Киану поднялся по ступеням.
Там, за еще одной дверью, оказался лестничный тупик. Крохотное оконце под самой крышей, блики света на противоположной стене. Решетка закрывала продолжение лестницы и вела, по всей видимости, на крышу.
Киану слышал приглушенные голоса, видел черные силуэты и огоньки сигарет.
Все стены кто-то разрисовал мелкими картинками, но он стоял слишком далеко, чтобы их рассмотреть. Он как будто подглядывал в замочную скважину, и по спине бежали ледяные мурашки. Дыхание стало таким громким, что он прикрыл ладонью лицо. Голоса. Шаги. Звяканье и бряцанье. Пчелиное гудение. Шаги стали громче, кто-то вроде стал спускаться по ступеням, и Киану побежал.
Он сбежал на четвертый, оттуда уже по парадной лестнице на третий, где упал на диван в общей комнате. Пальцы кололо иголками. Он никак не мог надышаться.
Кажется, он только что узнал что-то очень важное. Был свидетелем какому-то важному событию. Вот только пока не мог определить, какому.
Он чего-то не знал об этом месте. Чего-то очень важного.
И когда он снова проснулся среди ночи, он уже решил, что будет делать.
Он оделся: черная водолазка, черные джинсы, черные кроссовки. Застелил кровать. На цыпочках он вышел в темный коридор ночного дома.
Навстречу новому, незнакомому ему миру. Навстречу черным теням.
Пожалеет ли он однажды о своем решении?
***
Когда они вот так встречались и шли по магазинам? Тахти попытался вспомнить. Еще на курсах. Потом все поступили в институты, разбежались, и встречались только в Старом Рояле, все реже и реже.
Сати ждал его на автобусной остановке. Тахти наконец-то научился ориентироваться в этом городе, и теперь не плутал по полдня в поисках нужного адреса. Город, кстати, оказался до ужаса маленьким. И совсем не похожим на Ла’а. И на Вердель тоже.
В Ла’а стояли небоскребы, было метро, разветвленная путаная карта. На каждом углу толкались круглосуточные кафе и магазины, все было под рукой. И все всегда работало.
В Лумиукко электричество подавали с перебоями, свет то и дело вырубался. Все магазины закрывались часов в пять-шесть вечера, редко кто работал до восьми. Круглосуточно работали только заправки, они иногда бегали туда за сигаретами, но цены там были не подступишься, и такие вылазки сводили к минимуму. Метро не было. Из общественного транспорта ходили только трамваи. Точнее, как ходили. Поскольку свет постоянно вырубался, ветка то и дело вставала. Еще случались обрывы проводов из-за ледяных дождей и налипшего мокрого снега, или в снегопад заметало пути. Поэтому трамваи ходили скорее теоретически. А практически ходили люди. Пешком.
В тот день грязь подмерзла. Снег сыпал жгучими, колкими комочками, они били по парке и оставляли горячие болезненные пятна на лице. Люди шли на прямых ногах, переваливались из стороны в сторону словно пингвины. Кому охота растянуться на подмерзшем, накатанном снегу?
Сати курил. Издалека он был похож на пеструю нахохлившуюся птицу.
– Привет, – Тахти пожал Сати руку.
Они покурили по дороге. У Тахти за это время замерзли руки и нос. Сати шел без шапки, шарф размотался и просто болтался пестрой змеей, до самых колен. Чтобы чувствовать такой комфорт в такую погоду, нужно родиться на севере. Или быть без башни. Сати был и тем, и другим.
В книжном пахло типографской краской и непонятной сладостью. Тахти закутался в парку.
– Лучше расстегнись, – сказал Сати.
– Ага, расстегнись. Мне бы согреться.
– Так в тепле ты быстрее без куртки согреешься. Можешь вообще ее снять.
Тахти посмотрел на Сати с недоверием. Сати снял куртку и шарф, и остался в пестром полосатом свитере. Бусы качнулись на шее, бряцнули. Тахти снял куртку и принялся растирать руки.
– Офигеть, конечно, – сказал Сати. – Никак ты не привыкнешь. К холоду, я имею в виду.
– Нет. Не мое это.
– Ну а я вот жару не люблю. Мне лучше как сейчас.
– Серьезно? – Тахти грел и грел руки. Как можно не любить тепло?
– Мне в жару плохо, дышать нечем, – объяснил Сати. – А сейчас свежо, в самый раз.
– Я этого никогда не пойму, видимо. Мне лучше летом, в шортах, на пляже.
Сати посмотрел на него удивленно.
– Так тут тоже можно летом в шортах на пляже.
– Ага, я задубел в свитере за пять минут. В июле.
