Рильке дотянулся до первого, то попалось под руку – подсвечника. Подсвечник полетел в Сати. Сати увернулся, отбросил подсвечник ногой, попал в окно, и стекло с треском разлетелось на осколки.
Рильке встал на ноги еле-еле, взял в руки табуретку. Сати подобрал с пола бейсбольную биту.
– Прекратите, – закричали со стороны двери.
Сати не слушал. Рильке не успел среагировать. Сати врезался в Рильке, вместе с табуреткой, удар биты пришелся с одного бока, с другого оказался кто-то еще.
Рильке подхватили под руки, кто-то выхватил из рук табуретку. Кто-то тянул за рубашку, кто-то наступал на ноги. Рильке пинался, пытался отпихнуть от себя Сати. Усилием трех человек Сати оттащили от Рильке.
Ув и Фалко держали Рильке, до боли вывернув руки. Он не сопротивлялся. Ниссе, Эйл и Туре держали Сати втроем, и он продолжал вырываться.
Когда они поняли, что Рильке не сопротивляется, они ослабили хватку, но их руки так и остались на его плечах. Рильке провел рукой по лицу. Ладонь окрасилась в багровый. Свитер на груди тоже стал багровый. Во рту было полно теплой вязкой жижи.
Перед глазами опять все начало плыть. В ушах звенело. Тошнота подкатила к горлу, желудок стал как каменный. Руки немели. Фалко что-то кричал Сати, и Сати тоже что-то кричал, и за его спиной тоже кричали. Рильке не мог разобрать ни слова.
Он сполз на колени, кто-то подхватил его под руки. Тело онемело, в висках пульсировал частый ритм. Голова кружилась. Перед глазами все расплывалось, изображение ушло в расфокус, потом поблекло и пропало.
Звуки смешались в единую какофонию, в пчелиный гул, уносящийся все дальше и дальше.
Его звали по имени, но Рильке этого не слышал.
***
Квартирник организовывал Виктор. Тахти позвал Рильке, которого позвал Виктор. Сказал, что будут ребята из универа, еще пара человек. Под ребятами из универа подразумевались Грэхем, с которым Виктор на пару снимал двухкомнатную квартиру, и которого Тахти ни разу не видел, и – внезапно – Киану.
Пока Тахти и Рильке тряслись в трамвае на пути в противоположный край города, Рильке рассказывал про Виктора.
– Родители переехали девять лет назад, что ли, Виктору тогда было лет десять или одиннадцать. Он помнит родной язык, даже немного говорит на нем, с жутким, по его словам, акцентом. Он как-то говорил мне что-то по-русски, но я ничего все равно не понял. Приятный парнишка, общительный.
– То есть он русский? Виктор, я имею в виду.
– Ну по крови да, но они давно уже здесь. Ой, он крутой. Читает много. В-основном, на русском. Говорит, что лучше всего читать книги именно на русском языке, он самый богатый и красочный. Говорит, ни один другой язык не дает такой глубины и полноты. Он до сих пор путает времена, игнорирует артикли и ошибается в падежах. Пьет чай литрами, только черный, только с лимоном и сахаром, причем сахару кладет по семь кусков. Если к чаю куплен кекс или завалялось печенье, то сахару все равно будет семь кусков. Он так и говорит, сахару. Сколько ни поправляй.
Рильке всегда активно жестикулировал, двумя руками. Но сегодня его левая рука двигалась еле-еле, и он все делал одной, правой. Тахти попытался спросить утром, но Рильке выскользнул из ответа, спрятался сначала в ванной, потом в общей кухне, где народу было не протолкнешься. И теперь он сидел на соседнем сиденье, размахивал правой рукой, а левая едва взлетала с колена и снова падала с неловкостью подбитой птицы.
– Он все время включает музыку. Музыка разная, мне больше всего нравится, когда он включает армянский дудук. Столько любви в этой музыке, сколько тоски, сколько печали, сколько слез. Дудук рыдает, стонет, и слезы наворачиваются на глаза. Он часто приглашает в гости. Он говорит, хлебосольный.
– Что такое хлебосольный? – спросил Тахти.
– Я тоже как-то спросил! Прикинь, тоже не понял. Ну, это когда собираешь дома гостей и угощаешь, так он мне объяснил. Встречаешь хлебом и солью, то есть едой. Раньше так вроде делали.
– Откуда ты его знаешь?
– Через Киану. Он нас как-то познакомил. А потом, правда, выяснилось, что у нас и другие общие знакомые есть, не из меда.
Киану всегда ходил сам по себе, и было странно слышать, что он познакомил с кем-то Рильке. Это Рильке-то? Который знал весь город?
– Киану? А с Киану вы как познакомились?
– В интернате.
– В интер… погоди. Там же, где Серый…
Рильке хлопнул Тахти по плечу.
– Наша остановка. Пойдем.
Тахти не успел договорить – и снова не успел спросить, что это был за интернат, а еще – что случилось с левой рукой Рильке.
