Серый, наоборот, пугался, бледнел. Тахти все крутил и крутил в голове это утро. Серый дрожащими пальцами выводит жесты, Тахти переводит. Оказывается, что Тахти знает язык жестов. Никто из однокашников не знал об этом.
Тахти переводит, а сам улыбается. У Серого блестят глаза. Впервые он видит Серого таким живым, таким увлеченным. В центре внимания, окруженного столькими людьми.
А потом в спальню заходит Рильке, и получается немая сцена. Серый белее бумаги, Рильке растерянный и какой-то испуганный.
– Ты не посидишь с нами? – спрашивает Юстас.
– Я… – Рильке дергает дверную ручку и тянет дверь на себя. Она не открывается.
– От себя, – говорит Оили.
– Спасибо, – говорит Рильке и выходит в коридор.
Тахти смотрит на дверь, потом на Серого. Серый рассматривает собственные колени. Пальцы рук он переплел так сильно, что побелели суставы.
Сейчас Рильке лежал на кровати, размотанный шарф валялся на полу около его ног.
– Что между вами произошло? – спросил Тахти.
– Ты о чем? – отозвался Рильке, не поднимаясь.
– О том, что было утром. Что произошло между тобой и Серым?
– Неважно.
– Вы жили вместе в интернате, – сказал Тахти.
Рильке приподнялся на локтях. Шапка сползла набок, и вид у него был потрепанный и жалкий.
– Чего? – переспросил он.
– Скажешь, нет?
Рильке хмыкнул.
– Тебе- то какое дело? Ну, жили, – он помолчал. – Он тебе сказал?
– Я догадался, по большей части.
– И много о чем ты догадался?
Тахти вытянул из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой. Рильке протянул руку, и Тахти перекинул ему пачку.
– Только о том, что между вами что-то произошло. Ты знаешь язык жестов, вы здороваетесь, но оба бледнеете при виде друг друга, будто увидели привидение.
– Слушай, я прожил в той дыре всю жизнь. И все было чики-пуки. И даже когда приехал Сати, все было чики-пуки. А потом туда перевели Серого, и все покатилось хуй знает куда. Вот и все.
Тахти молчал. Рильке не ответил на его вопрос. Вообще по сути ничего не сказал.
– Вы поссорились.
– Можно и так сказать.
– По чьей вине?
– По ничьей вине, – сказал Рильке. Он встал, покачнулся, выпустил облако дыма. Он подошел к Тахти, и Тахти поневоле напрягся. От Рильке пахло перегаром и табаком, а еще – опасностью. Таким его Тахти видел впервые. Бомба с неисправным детонатором. Что-то подобное он чувствовал у Соуров, в тот вечер, за минуту до того, как в него выстрелили.
– Это, – Рильке улыбнулся кривой, щербатой улыбкой, которой не хватало резца, – ничья вина.
Он вышел неровным шагом, хлопнул дверью. Тахти пошевелился, и столбик пепла упал на джинсы. Оказалось, он позабыл о сигарете, позабыл даже, как дышать.
Нервно он сделал вдох, затушил сигарету в пепельнице и проверил на всякий случай, что задвижка на окне исправна.
***
Будильник Рильке звонил пятый раз. Тахти успел за это время одеться, умыться, позавтракать и выкурить сигарету. Рильке спал поверх одеяла, одетый. Куртка валялась на полу, один кед валялся у двери, второй – у кровати. Как и когда он вошел ночью, Тахти не слышал. Чаще всего он спал чутко, но иногда вырубался так, что и танком не разбудишь. Однажды он умудрился проспать учебную тревогу.
– Рильке, – позвал Тахти. – Вставай. Слышишь меня?
Подходить к Рильке и вообще к нему обращаться после их вечернего разговора было стремно. Кто знает, что взбредет ему в голову. Но Тахти все равно легонько толкнул его в плечо.
– Рильке, вставай.
Ноль эмоций. Тахти потряс еще раз.
– Рильке. Рильке!
Рильке открыл глаза, сощурился от яркого света.
– Ммннг?
– Вставай. Пары через двадцать минут.
– А? Чего?
Он приподнялся на локтях, обвел взглядом комнату.
– Ой бля… – он снова упал на подушку. – Моя головааа…
Тахти вздохнул.
– Анальгин?
– А есть? – не поднимая головы, простонал Рильке.
Уж что-что, а обезболивающее у Тахти было. Он его теперь жрал пачками, и запасы валялись во всех куртках, тумбочках и рюкзаках. Он протянул Рильке блистер и кружку с водой. Морщась, Рильке приподнялся на локтях, выпил таблетку и снова рухнул на спину.
– Если хочешь успеть на пару, у тебя минут семь.
Он сел, пригладил ладонью растрепанные волосы, натянул шапку, накрутил шарф. Кое-как подцепил куртку, натянул кеды.
– Я готов, – он встал, пошатнулся и осел на кровать. – Бля. Я во сколько вчера пришел, не помнишь?
– За полночь, – сказал Тахти. – Но потом ты опять ушел, и второй раз я уже не слышал.
– Хочешь сказать, я приходил и уходил?
– Ну вроде того, – Тахти встал, накинул на плечи парку. – Мы немного поговорили, и ты опять ушел.
– Да? – Рильке вскинул брови, как будто Тахти сказал ему, что на Мадагаскаре выпал снег. – И о чем мы говорили?
– Ты не помнишь?
– Ваще не помню. А что, что-то важное?
Тахти помолчал. Рильке крутил в пальцах нитку от шарфа, петли распускались, и нитка все удлинялась.
– Ничего такого, – сказал Тахти. – Фигня. Пойдем, а то опоздаем.
Рильке ничего не помнил об их ночном не то разговоре, не то перепалке. Наверное, это было к лучшему. По крайней мере, они не были в ссоре, Рильке не полез бить Тахти морду, и можно было и дальше притворяться, что все, как выразился ночью Рильке, чики-пуки.
– Привет, – Айна махнула Тахти рукой. – Чего такой снурый?
