Он бряцал чашками. Он всегда поил Тахти чаем. А Тахти кроме запаха госпиталя все равно в его кабинете ничего не ощущал. Белые стены, белые шкафы, белая кушетка за белой ширмой, белый халат и коробочка с белыми латексными перчатками. Шприцы, ампулы, жгуты, бинты. Эхом в памяти – пакет капельницы с максимальной дозой обезболивающих, трубки и пластыри, инвалидное кресло. Мороз по коже.
– Давай без секретов, – сказал врач. – Что случилось?
Тахти дернул плечами.
– Да ничего нового.
– А что старого?
– Я в порядке.
Вилле улыбнулся.
– Я врач.
– Это ужасно.
– Почему? Ты не доверяешь врачам?
– Нет.
– Что-то с тобой произошло в прошлом? У тебя была травма?
– Вы же видели выписки, – Тахти скрестил на груди руки и отодвинулся подальше от врача.
– Об этом там ничего нет. Но я знаю, что у тебя была операция на левой ноге.
– Значит, вы все знаете.
– Я просто догадался. Что это было? Авария? Драка?
– Повредил колено. – Тахти пожал плечами. – На соревнованиях.
Какое вообще отношение колено имеет к его уху? Вилле же вроде собирался смотреть уши и горло.
– На соревнованиях, – заговорил Вилле, – по какому виду спорта?
– По конкуру, – Тахти помолчал. – Конный спорт. Я задел препятствие. Ошибся.
Тахти разделся за ширмой, хотя в кабинете никого больше не было, и без приглашения никто не входил. Вилле дал ему несколько минут, чтобы свыкнуться, чтобы принять факт осмотра. Ничего особенного, но для Тахти это было важно. Он вышел к Вилле босиком, в трусах и толстовке.
– Ложись на кушетку на спину.
Тахти лежал на кушетке, на твердом гладком матрасе, поверх одноразовой голубой простыни, через которую все было видно как через паутину. Потолок был заправлен в квадратные панели, флюоресцентрные лампы гудели, свет подрагивал – зеленоватый, розоватый, желтоватый, как в плохо работающей гирлянде, которую пришло в голову засунуть в потолок какому-то идиоту. На стене висел заламинированный плакат – позвоночник, суставы. Вилле склонился к его ноге, и в этот момент Тахти захотел исчезнуть, сбежать, прямо так, в трусах и босиком, и бежать, пока не подкосятся ноги. Но он лежал и позволял врачу делать все, что он считал нужным.
Как тогда – мигающий свет, выползающая из мыльного блюра скорая, врачи в масках и шапочках. Он метался на столе от боли, и врачи зафиксировали его руки. Он молил о помощи, он обращался к людям, но ему не отвечали.
Все так же лежа он отвечал на вопросы Вилле. Рассказывал ему, как все было, как проходила реабилитация, рассказал даже про то, что до сих пор вообще-то пользовался тростью.
– Только ее теперь нет, да и пусть, – он почти фыркнул.
Без трости он мог притворяться, что ничего не произошло. Как будто все в порядке. После побега от Соуров ему стало снова больно ходить, но он все равно притворялся, что все в порядке. Тахти очень надеялся, что не повредил ничего той ночью. Только не повторная операция, только не реабилитация по новой.
– Скажи, а давно беспокоят боли? – спросил Вилле.
– После той ночи. После Соуров.
Это была полуправда. Боли его беспокоили и до Соуров. Но их он мог игнорировать, а после побега стал пачками глотать обезболивающее.
– Расскажи мне, пожалуйста, что было той ночью? Ты долго бежал? Ты откуда-нибудь спрыгивал?
– Угу, – Тахти кивнул. – С крыши.
– Спрыгивал?!
– Ну нет, конечно. Я вылез в окно и спустился по дереву. И убежал.
Вилле смотрел на него ясными, светлыми глазами. Никогда еще Тахти не видел, чтобы он был такой растерянный. Он никогда раньше не терял при нем самообладание.
– Долго ты бежал?
– Не помню. Я бежал, пока не кончились силы. Не знаю точно, как долго. Может, десять минут, а может, часами. Я вообще плохо помню ту ночь.
– Прости, что заставляю тебя вспоминать все это еще раз, но это важно, – пояснил врач, словно рассказывал ему о курсе приема витаминов. – Ты бежал. А дальше?
– А дальше ничего. В какой-то момент ноги просто перестали слушаться. Я хотел бежать, и не мог. Упал на газон, сидел там и никак не мог подняться. А потом приехала полиция.
– Кто их вызвал?
– Я не думаю, что их вообще кто-то вызвал. Мне кажется, это был обычный патруль.
– Почему ты так думаешь?
– Ну, не Соуры же их вызвали. А больше некому.
– Почему не они?
– они пьяные были в стельку. Стреляли в меня. Они бы не позвонили в полицию.
Его вопросы вызывали смутное чувство дежавю. Кто-то их уже задавал ему раньше. Белое помещение выплыло из мути памяти, словно призрак кошмарного сна. Скорее всего, кто-то говорил с ним об этом в больнице, куда его привезли полицейские. Но Тахти был сначала невменяемый после всего случившегося, и не мог ничего толком сказать, а потом – таким обколотым транквилизаторами, что тем более не мог ничего толком сказать. На самом деле он практически ничего не помнил из тех дней. Сколько их, интересно, было? Как долго он там пробыл вообще? Он до сих пор не знал. Память о больнице стерлась при первом же удобном случае. Мозг – удивительная машинка. Мудрая и глупая одновременно.
– Можешь сейчас встать на обе ноги? – Вилле протянул Тахти руку, но Тахти ее не принял. – Не спеши.
