У окна стоял неподъемный письменный стол из ДСП. Лакированная столешница растрескалась, ящики, встроенные в подстолье, не закрывались. Стол был такого же цвета как абажур: линялый желто-оранжевый. Настольная лампа в корпусе из серого пластика крепилась на струбцине к краю стола. Ввинченная в плафон стоваттная лампа накаливания давала пучок яркого, некалиброванного света. Разномастные стулья и табуретки вокруг стола теснились, толкались и наползали друг на друга. Люди вокруг стола играли в переводного.
Киану зажмурился. В кармане форменных брюк бряцали три гладких камешка с побережья. В голове от бесконечного шума пульсировал болезненный ритм. Книга сползла с колен и с неслышным стуком упала на пол. За столом игра превращалась в потасовку. Слов он не разобрал. Что-то тяжелое упало на пол и разбилось. Киану открыл глаза. По паркету расползалась прозрачная лужа. Вокруг стола валялись осколки стеклянной бутылки, пузырьки лака для ногтей и игральные карты.
Киану подобрал с пола книгу, спасая ее от воды. Зачем он вообще пришел в общую гостиную? Никто из его группы здесь никогда не бывал. Но напрашиваться на внимание в спальне на чердаке, где все смотрят на него, пододвигают к нему ракушку-пепельницу и суют открытые пачки сигарет и мутные стаканы самопальной бурды – от этого ему было еще тяжелее. Он решил ни с кем не сближаться. Никто не должен страдать из-за него, он уже причинил людям достаточно проблем. От всего этого внимания он не знал, где спрятаться. И прятался чаще всего в общей гостиной. Или –
Он отлистал назад несколько страниц и не смог вспомнить, где остановился. В голове кружились только бессмысленные фразы телегероев и бессвязные замечания картежников. Все это время он просто водил глазами по буквам. Он отлистал до того места, где закончил читать в прошлый раз, заложил разворот полоской пластырей. Книгу он засунул на верхнюю полку платяного шкафа и прокрался к выходу в притирку к стене, слившись с тенями.
В коридоре гул голосов казался еще громче, чем в комнате. Паркетный пол скрипел под каждым шагом. Рассохшиеся доски с облетевшим лаком затерлись и покрылись трещинами. Яркий разнокалиберный свет флуоресцентных ламп бил по глазам. После полумрака общей гостиной от этой яркости слезились глаза. Киану прикрыл глаза козырьком ладони и быстрым шагом пошел к двери, выкрашенной липкой белой краской. Над ней круглосуточно горела зеленая табличка «выход» с изображением человечка, выходящего то ли в дверь, то ли в окно. Выход есть всегда, напомнил себе Киану. Вопрос только, какой именно.
Дверь в проеме сидела плотно, сцепившись с косяком бесчисленными слоями несохнущей белой краски. Киану толкнул дверь с усилием – и шагнул. Его шаги почти не создавали шума, но не потому что он крался, а потому что похудел и весил всего ничего. Его вполне можно было обозвать доходягой, если вдруг кто-то хотел над ним посмеяться.
Он оказался в долгожданной, акустичной тишине лестничного пространства, винтом закрученного в спираль. Он закрыл дверь как можно плотнее и некоторое время стоял и слушал объемную, гудящую тишину. Уши привыкли не сразу. Тишина раскрывалась перед ним ступенчатым амфитеатром звуков. Постепенно он начал различать свое собственное дыхание, потом – отдаленное поскрипывание половиц и оконных рам, а потом и дыхание самого дома. Едва различимые шорохи, скрипы, эхо вчерашних шагов, невнятное движение, покачивание чернильных теней.
Его собственное дыхание выровнялось, и он отпустил перила, в которые так отчаянно вцепился. Под ним завитками летела вниз лестница, в бездонный полумрак. Далеко внизу, на цокольном этаже, были плиткой выложены красно-белые карпы кои. Наверху лестница терялась в таком же полумраке. Четвертый этаж был слабо подсвечен, чердак терялся в тенях. Киану всматривался в полумрак, словно оттуда вот-вот должен был кто-то спуститься. Быть может, кто-то там все же был. Там, на чердаке. Они были там. Быть может, они сейчас зажгут свет.
Так ничего и не дождавшись, он спустился по винтовой лестнице. Под ногами пружинил ковролин, стоптанный бесчисленными шагами прошлых и нынешних жильцов. Старое дерево перил было отполировано воском и постоянным прикосновением рук. Теплое и гладкое, оно временами словно било током. Ступени расходились от центральной колонны расширяющимися лучами, как раковина в разрезе. Старые половицы скрипели под каждым шагом, стоило только перенести на них вес. Звук рождался и тут же таял, тишина пожирала его, вечно голодная и бездонная, закрученная в бесконечную спираль. Пахло лигнином и застоявшимся временем – сладко, как в магазине старых книг. Пыль прошлого въелась в половицы, заставляя время идти неравномерно, а пространство искривляться. Пыль прошлого въелась в половицы и стены, пропитала предметы и осталась неслышным эхом висеть в воздухе. Дурманить сладким ядом, затягивать в себя.
