Помещение, которое они облюбовали на чердаке, было небольшое, со скошенной крышей. Они умудрились развести там полный бардак. Откуда-то понатащили матрасов и раскидали их по полу, накидали поверх подушки и пледы, и там и спали, вповалку, на полу, даже зимой. Они притащили туда мебель, которая была в доме еще до них, еще даже до войны, когда дом еще не был ни приютом, ни военным госпиталем, ни штабом, а был еще обычным особняком – с дорогой резной мебелью и картинами на стенах.
Это был очень старый дом. Когда началась война, почти всю ту мебель поубирали на чердак, и там она собирала пыль. А потом они сломали туда замок – и теперь жили, среди роскоши и бардака. Картины стояли около стены, у той, где спал Юдзуру. Они их не вешали, просто пристроили между матрасом и стеной. Пару промятых кресел по самые спинки завалили свитерами и носками, стулья из столовой служили книжными полками, письменный стол они переоборудовали в обеденный.
Под потолком висели новогодние гирлянды. Красный китайский фонарик парил над столом и придавал помещению атмосферу из фильма ужасов.
Сейчас вся мебель и фонарики были просто тенями в рефлексах трех свечей в старом латунном канделябре, посреди стола. Потому что электричество отключили.
В спальне пахло стеарином и табаком. Ракушками с моря. Нестиранными носками. Остатками еды. Над столом висела завеса табака. Вокруг стола собрались чернильные силуэты. В густых тенях различить детали было невозможно. Оску знал их уже очень давно, и только поэтому понимал, кто где.
Ниссе сидел на стуле, завернутый в одеяло. В самом углу, подтянув колени под себя, свернулся улиткой Юдзуру. Бледный силуэт поперек кресла – это Эйл. На подоконнике, свесив босые ноги – Рильке.
Оску не нашел взглядом ни Сати, ни Киану. Киану нравилось прятаться, Сати не прятался никогда, по крайней мере, с тех пор, как подружился с Рильке. Он частенько где-то пропадал ночами – Оску искал его много раз, но так и не нашел его тайник.
…
Чернильные силуэты с внимательными, почти хищными глазами заметили Оску не сразу. Ему хватило времени постоять в дверях и оценить обстановку.
– У вас все нормально?
Они теперь смотрели на него все сразу, и на мгновение ему показалось, что он забрел в логово диких зверей.
Он их немного побаивался. Особенно на их территории. Когда они собирались все вместе. Это ощущение приходило только ночью, когда гасили свет. Когда они сбивались в стаю. Когда он пересекал границу и заходил на их территорию. Без спроса, без приглашения. По спине всякий раз пробегал холодок.
Но до сих пор его не трогали.
– Все нормально, – сказал Рильке.
Оску зашел в спальню. Под его надломанной походкой неравномерно скрипели половицы.
На четвертый он еще мог карабкаться по нескольку раз в день. Но они нехило усложнили ему жизнь, когда забрались на пятый этаж. Ему и так-то по лестнице подниматься было непросто, а туда надо было карабкаться по крутой и узкой черной лестнице, в придачу в темноте. Но он был их воспитателем. Он обязан был заходить к ним время от времени.
С опытом он понял, что ребята их возраста лучше отзываются на дружественное невнимание, чем на опеку. Все стало лучше, когда он перестал их дергать, оставил в покое. Директор считала, что Оску давал им слишком много свободы, что недостаточно о них заботился. После той страшной ночи он будет готов с ней согласиться.
Но в целом чем меньше он их трогал, тем лучше и доверительнее были между ними отношения. Он не был одним из них, он и не мог бы одним из них стать. Он мог только быть в зоне доступа, если его помощь понадобится. Во всем остальном проще было оставить их в покое.
Ночами они лазали в окна, спускались по решеткам и гуляли до утра, а потом лезли обратно. А он сидел за столом, заполнял бумаги и притворялся, что не видел их. Они приходили иногда пьяные, иногда побитые, бурчали извинения, когда встречали его в дверях, молчаливого. Но он не наказывал их. Они были намного более приспособленными к жизни, чем дети в семьях. Даже чем многие взрослые.
– Свет починят только завтра, – сказал Оску. – Что-то со станцией.
– Рубильник тут ни при чем.
Голос Сати появился раньше, чем он сам. Оску вздрогнул. Сати появился в дверном проеме, с сигаретой в руке.
– Я там все перещелкнул, – он выпустил клуб дыма, на мгновение на фоне ночи мелькнуло его лицо, безумные глаза в обрамлении мехового капюшона, – на всякий случай, но он и не был выключен. Может, что-то в городе. Так что мы сегодня без света.
Он чуть не налетел на Оску.
– Ой, – сказал он. – Здравствуйте.
– Здравствуй, – сказал Оску.
Оску не хотел им зла. Никогда. Он всегда приходил с миром. С уважением. И ненадолго.
Он давал им немного соскучиться, заинтересоваться. С одной стороны, он всегда был рядом, чтобы помочь, если потребуется. С другой, он оставлял их самим себе и закрывался своими делами. Поэтому между ними всегда сохранялась неоднородная волна опасения, интереса и осторожного лимитного доверия.
– Справляетесь?
– Не первый раз же, – сказал Рильке.
