Серый замер с карандашом над листом бумаги. Он хотел пойти, но не хотел встречаться с Рильке. Но потом подумал, что вот Рильке пусть и бегает от него. Это и дом Серого тоже. И раз его зовут играть в карты, то он пойдет играть в карты. Рильке или не Рильке.
«Харасо.»24
Буквы получились угловатые, резкие. Туре улыбнулся и кивнул. И помахал ему рукой – такое себе универсальное «пока». Сати смотрел на него из клуба дыма. На его лице была улыбка.
* Ты знал? – спросил Серый. – Про карты.
* Туре звал сегодня за обедом. Ты был в спальне. Он искал тебя, не нашел. Я сказал, ты в спальне. Он просил не говорить. Пришел сам.
* Идешь?
* Да. Если ты пойдешь.
* Рильке?
* Не знаю, – сказал Сати. – Забей.
* Само собой, – кивнул Серый. – Это мой дом.
***
Наверху кто-то наигрывал на пианино. Отдельными нотами, разными созвучиями, невпопад. Этот человек не умел играть. Но играл. Мелодия звучала сиротливая, медленная. Ровная, рассинхронная. Несколько минут Тахти просто стоял и слушал, не заходя в зал. Гадал, кто бы это мог быть. А потом осторожно приоткрыл дверь и прокрался внутрь, как домушник.
За пианино сидел Серый.
Сутулая фигурка в огромном свитере, темный силуэт на фоне темных каменных стен. Он наигрывал на пианино, собирая в руках созвучия, вибрации. Глаза его были прикрыты.
Тахти сел на пол, прижался спиной к корпусу. В зале не было никого. Только Серый. И он. И музыка. Серый играл что-то свое, что-то очень личное. Не так, как принято, не так, как учат. А так, как чувствуешь.
Тахти почти не дышал, боялся спугнуть наваждение. Серый собирал руками ноты, нанизывал их кончиками пальцев, складывал в мелодию. Его силуэт качался, а пальцы бегали по клавишам. Он дождался, пока стихли вибрации, пока растаял звук – хотя звук он не слышал. Только когда зал потонул в сумрачной тишине, Серый открыл глаза.
Он заметил Тахти не сразу. Сначала сидел и смотрел перед собой, на клавиши, на свои руки. Он прикоснулся кончиками пальцев к ушам, будто пытался перенести звук к ушам руками. И только потом заметил Тахти, который так и сидел на полу около пианино. Взгляд Серого был отстраненным, словно он не до конца осознавал, где находится, словно не узнавал Тахти, а может, и самого себя. Тахти улыбнулся, и Серый убрал руки с клавиатуры.
Тахти поднялся на ноги, прижался животом к пианино, положил на крышку ладони, лоб. Ждал. Ждал, когда Серый снова начнет играть. Серый сидел перед клавиатурой, и секунды опускались в тишину беззвучно, как несыгранные ноты. Тахти ждал. Он умел ждать.
Когда Серый осторожно опустил одну из клавиш, Тахти почувствовал вибрацию. Тон отозвался внутри него. Вибрация затронула что-то, чего не мог тронуть звук. Заколебалась, обеспокоила, утешила. Тахти стоял с закрытыми глазами. Точно так же Серый слушал, когда он играл Бетховена, давным-давно. Что он тогда услышал, что почувствовал?
Серый продолжил играть. Тепло и тоска смешивались воедино, переплетались, становились музыкой.
На лестнице гулким эхом разносились шаги и голоса. Тахти не поднял голову, не двинулся с места. Серый играл, он не слышал их. Он не слышал, как бряцнул колокольчик, и Тахти не двинулся с места. Они вошли в зал, а Тахти так и стоял, лоб на руках, и в нем все еще звучала музыка.
Серый увидел их и убрал руки с клавиатуры, вскочил, словно пианино ударило его током. Тахти поднял голову на звук, и только краем глаза успел заметить, как исчезает Серый за кухонной дверью. На спинке стула так и остался висеть его вечный темно-серый свитер.
– Что случилось? – спросил Киану.
Тахти покачал головой. Из кухни вышла Айна.
– Здравствуйте, – сказал Киану.
Сати смотрел на дверь. Айна улыбнулась.
– Кофе?
Киану достал из сумки коробку печенья. Они сели пить кофе. Где-то в кухне прятался Серый. Может быть, он тоже пил кофе. Пригласить бы его за их стол, но Тахти видел его реакцию. Видел его глаза. И не стал ломиться в кухню.
За окном вечерело. Наползали тучи. Ветер менял направление, бился в стекло то с одной стороны, то с другой. Стекла звякали как тарелки в столовой. Ветер напевал – монотонно, монохромно, без слов, тонкую песню воды и неба. Песню монохромной пустоты. Холодную песню.
Тахти разложил на столе отпечатки. Снимки с пленки, отпечатанные в мокрой. Предметка, пейзажи, этюды. Он сохранил даже несколько проб, на клочках бумаги, с рваными краями. Их он втиснул между отпечатками покрупнее. В другом конверте лежали слайды. Яркие, насыщенные цвета, которые бывают только на позитивной пленке. Слайды не прощают ошибок, но проэкспонированные правильно дают потрясающие цвета.
Он перекладывал снимки с места на место, вытаскивал те, что казались более удачными, остальные сдвигал на край стола. Когда рука, увешанная браслетами, вынырнула откуда-то слева, он вздрогнул. Тахти не заметил, как Сати подошёл к нему. Не знал, как долго он здесь стоит.
Сати взял снимок, стал его рассматривать. В другой его руке была книга Тахти, из тех, что он привез еще из дома. Сати заложил пальцем страницы там, где закончил читать.
– Мне нравится атмосфера на этой фотографии.
Он держал снимок вверх ногами.
