Позже его стали так называть Сати и Рильке, потом другие. Однажды даже Оску оговорился, но, правда, тут же себя поправил. Тогда это было что-то вроде пропуска в мир, где кто-то еще говорил на его языке. Мир, в котором он до этого времени был один.
На курсы ходили потом и другие ребята. Состав все время менялся. Оску спокойно принимал всех, кто приходил. Он задавал повторять жесты и практиковать их с Серым. Серый всегда шел на контакт, слушал внимательно, говорил медленно, носил с собой тетрадь на всякий случай. Чаще всего с ним разговаривали Сати и Рильке.
Киану появился в доме позже. Нелюдимый, неразговоричивый. Поначалу Серый видел его только в библиотеке, но они не разговаривали. Но потом Киану пришел – сначала на пятый, потом на курсы. Он говорил мало, а вот жестов знал больше всех. И он был первым, после Сати, кому Серый показал слуховые аппараты. Киану взял их в руки так бережно, будто они были из хрусталя. Рассмотрел, поворачивая на ладони к свету то одной, то другой стороной, и протянул их Серому на раскрытой ладони.
Позже их смотрел Рильке. А позже они испортились, когда Фалко придумал ими играть и зашвырнул в море. Серый полез за ними в ледяную воду прямо в обуви. Шарил руками по дну, пока не нашел оба.
– Высохнут, – отмахнулся Фалко.
Они высохли, но не заработали. Две недели Серый ходил вообще без слуховых аппаратов, не слыша даже намека на звуки. Потом Оску привез ему новые, и едва слышные полузвуки, похожие скорее на отдаленное, едва различимое эхо, вернулись.
На то рождество Киану всем подарил что-нибудь сладкое. Коробку с подарками он спрятал на кухне, Серый ее нашел, когда как-то ночью пролез туда за остатками еды. Коробка была заклеена скотчем, Серый не посмел его оторвать и заглянуть внутрь. Он просто знал, что это коробка Киану. Время от времени он приносил такие запечатанные коробки. Ему их привозили с почты. На адрес интерната и на его имя. Обратного адреса на них никогда не было. Больше никому такие не привозили.
Серый сидел в спальне около окна, за которым катало свои волны огромное северное море. Киану коснулся его плеча. Когда Серый обернулся, он протянул ему на раскрытых ладонях металлическую коробку. Серый смотрел на Киану, не двигаясь, не понимая, что, кажется, происходит.
* Тебе, – сказал Киану.
Серый принял из его рук коробку.
* Мне?
* Шоколад.
Со временем рисунок выгорел, углы пообтерлись, крышка поцарапалась. Коробка стала шкатулкой, его маленькой драгоценностью. С тех пор она стояла на подоконнике возле его кровати и исполняла свой долг. В ней по очереди хранились то ракушки, то открытки, то купоны на скидки, которые ему было негде использовать, но которые он все равно зачем-то берег.
После той истории с лодкой в ней навсегда поселились его слуховые аппараты. Вместе с ними коробка переехала с подоконника в шкаф и там практически затерялась среди ракушек Сати.
***
Серый не помнил, как пришел на работу. Не помнил, надел ли фартук. Он взялся прибираться, но мыслями был далеко. Ноги подкашивались. Он вспомнил, как в интернате вырубался после врачей прямо за столом, одетый.
Сати притащил его за руку к их столу, усадил на стул. Они разговаривали, они пытались разговаривать с ним, но у него не было сил отвечать.
Он не хотел ни с кем разговаривать. Боль жгла его изнутри. Тишина била под дых. Он давно привык жить в мире, лишенном звука. Но сегодня тишина кричала, мир кричал, а он зажимал уши. Он не пошел курить, когда его звали. Когда все ушли курить, он встал, подошел к пианино и поднял крышку. Ударил по клавишам, и ничего не услышал. Он надел новые слуховые аппараты и снова ударил по клавишам. Тишина.
Он снова снял их, бросил на полочку для нот. Уткнулся лбом в корпус. Опустил несколько клавиш. Потом еще. Еще. Он чувствовал вибрацию звука, но слышал только тишину.
Операция. Имплант. Шанс снова что-то слышать. Он никогда не слышал. Он жил без слуха в мире, полном звуков. Когда-то у него было хотя бы эхо. Теперь у него не было и этого.
Тишина. Красная тишина, по краям уходящая в зеленый. Ярость, боль, бессилие. Сгущающая болотная зелень безысходности. То же чувствуешь, когда тонешь.
Когда он поднял голову, то увидел Тахти. Он сидел на полу около фортепьяно, прижимался спиной к корпусу. Глаза его были закрыты.
Когда Серый перестал играть, Тахти посмотрел на него. Серый поднялся со стула, Тахти – с пола. Они смотрели друг на друга. Потом Тахти положил ладони на крышку фортепьяно, на них положил лоб, прижался животом к корпусу и стал ждать. Он ждал, а Серый все стоял и смотрел – то на него, то на монохромные клавиши. Тахти ждал, что он снова начнет играть.
Он сел обратно на стул. Опустил руки на клавиатуру. Опустил одну клавишу, потом другую. Он не представлял, какие получались звуки. Он ждал, что Тахти остановит его. Что разозлится. Что отвернется. Это он мог бы понять, этого он ждал. Но Тахти стоял около пианино, и глаза его были закрыты. Глухой парень играл на фортепьяно, а слышащий парень слушал.
