Словом, производственный очерк рекомендуем писать так:
…Старик Скипидаров молча протянул руку Клунину. Несмотря на бешеный грохот десятиметровых шпаций, друзья затеяли разговор тут же.
— Нельзя ли нам перекусировать все наши электропертурбации, а на их место асканитить вибрации, да еще из второго цеха оттяпать консоляции — те, что прошлый год угвоздили? — прямо в ухо Клунину проорал Скипидаров.
Клунин пожал плечами и развел руками, чуть не задев за быстро бегающий внутри коносамента игольчатый пепермент. Тогда неугомонный старик стал чертить пальцем на слое металлической пыли, покрывавшей плоскость могучей гипотонии отечественного производства, незримо содрогавшейся от напора электроэнергии. Клунин, раскрыв рот, с интересом наблюдал за тем, как взрывает пыль темпераментный палец Скипидарова. Лицо Клунина просветлело.
— Понял, все понял! — завопил он так, что стоявшая неподалеку сравнительно маломощная кассация вздрогнула и на минуту прекратила мотать внутри себя алюминиевые провода…
Дальнейшее ясно. Надо только учесть, что в очерке не полагается напирать на то, что новому в производстве кто-нибудь сильно сопротивляется: сопротивление положено в производственном рассказе (новелле) или драме — см. ниже. А очерк должен показать триумфальное шествие передовой идеи на передовом заводе. Уместно даже в конце очерка подключить к этому делу замминистра республиканского значения: более высокопоставленных товарищей в очерке поминать не стоит. Да и с замминистра можно потом обрести немало хлопот. Лучше ограничиться начальником главка.
Приведем еще финал такого производственного очерка. Это, так сказать, апофеоз описываемой новинки.
…Клунина и Скипидарова качали долго — пока старик не начал громко икать, а у Клунина из кармана не выпала вся документация новой машины. А тут уже стала звать к столу добрая Агафья Унтиловна, и все расселись за длинным столом тут же — в цеху. Первым взял слово неутомимый парторг Степан Афанасьевич. Как все гунявые и заики, он любил произносить длинные речи. Впрочем, на этот раз недостаток Степана Афанасьевича был даже полезен: как он запнется, так ему хором начинают подсказывать все присутствующие. И получалось нечто вроде коллективного выступления на важную производственную тему…
Пировали не так уж долго. Однако все еще были за столом и даже могли кое-что соображать, когда принесли поздравительную телеграмму из главка. Огласили. Прокричали «ура» и стали обсуждать: кого же и на сколько премируют завтра за все то, что скромно, без излишнего шума и втихую провернул коллектив цеха?..
Колхозный очерк еще больше, чем индустриальный, требует оптимизма и бодрой уверенности автора в том, что все улучшается в данном колхозе. Конечно, если и на самом деле в колхозе обстановка и успехи приличные, тогда задача не так уж трудна. Гораздо сложнее описать плохой колхоз в таком виде, чтобы читателю показалось бы, будто все обстоит отлично. Однако практика знает и такие решения.
Вопрос упирается только в тональность, сказали бы мы, и стиль очеркиста. Например:
— А вот наш коровник, — добродушно сказал председатель колхоза «Красный кое-как» Памфил Прохорович Пупняев и ткнул пальцем куда-то вправо от себя…
Действительно, на голом этом участке легко можно было увидеть серые очертания полусгнившего деревянного строения. Добрая русская солома, позеленевшая от старости, свешивалась над его стропилами, заменяя крышу и потолок. Впрочем, как мы вскоре убедились, солома не мешала жизнетворящим солнечным лучам проникать в коровник, ибо в иных местах она уже прогнила, а там и сям просто отсутствовала, что создавало для скота отличные гигиенические условия: обилие воздуха и солнечного света.
Не по годам бодро перелезши через кучу жидкого навоза, преграждавшего путь в коровник, председатель колхоза гостеприимно пригласил нас войти туда:
— Перелезете, что ли? А то давайте руку…
Специфический запах крупного рогатого скота приятно щекотал наши ноздри. Навстречу нам мычали на разные голоса небольшие, но очень исхудавшие коровенки. Пожилая женщина, одетая в нечто пятнистое, что, очевидно, когда-то было одноцветным халатом, пинала ногою бурую комолую корову, ласково приговаривая:
— Чтоб ты сдохла, окаянная!.. Напасти на тебя нет!..
— Лучшая наша коровница, — отрекомендовал нам Памфил Прохорович эту женщину, — по крайней мере, ничем коров не бьет, кроме как своей ногою… Эй, эй, тетка Лукерья, ты помело-то убери, она и так тебя подпустит… А теперь не желаете ли поглядеть, как у нас содержатся телята?
Мы согласились поглядеть на телят. И предколхоза ласково, почти заискивающе спросил у коровницы:
— Телята-то у нас куда делись?
— На кудыкину гору ушли! — со свойственным колхозникам мягким юмором ответила тетка Лукерья. — Они же все — в чесотке…
— Да, вот лечим теперь телят. И неплохо лечим, — снова обратился к нам Памфил Прохорович. — Прошлый месяц пришлось прирезать пятерых телок и бычка. А в нынешнем месяце пока только двоих освежевали… Лучше к ним, конечно, не ходить, а прямо пойдем поглядим на силосную яму…
