А утром я проснулась с ощущением счастья – сегодня увижу Горова. Сегодня. Уже через два часа встречусь с ним. Буду стоять у входа и ждать его, ждать, ждать до окончательного потепления климата, до схода снегов всех горных вершин на планете, пока он не появится в дверях, легкий и внезапный, сияющий и ослепительный. Любящий и влюбленный. И он увидит меня. И забудет обо всем. И мы останемся с ним вдвоем. Не будет никого. Только мы. Двое влюбленных. Два взгляда, два сердца. Единый ритм. Одна жизнь.
Звонок, приехала мама. Я чмокнула теплую материнскую щеку и выскочила за дверь. Успеть бы на маршрутку. Успела. Все успеваю. Было бы желание. В салоне много пассажиров. Слышалось чье-то тяжелое дыхание, прерывистое сопение, кто-то негромко говорил по телефону. Но реальность не касалась меня. Чужие нервы и слова оставались за невидимым стеклом. Я жила по другим правилам, нежели другие люди. И это случилось недавно. Я сделала свой выбор. И сразу выросла, обошла и даже превзошла обыденность. Стала выше, взрослее, мудрее, старше.
Над «Максихаусом» развевались флаги. Флагшток гордо вздымался над зданием. На автомобильной стоянке стояли машины. По ранжиру, строго в ряд. Ровные линии «Мерседесов», джипов, «Лексусов». И один «Запорожец». Предмет насмешек глупых обывателей. У входа никого. Никакого Горова. И даже Черникова не видно. Могли бы встретить. Я усмехнулась. Ценный работник вернулся с лесозаготовок. Из полей пришел. Где цветы и карнавалы, оркестры и овации, медали и ордена? Ничего такого явно не предвиделось. Охранники как-то странно посмотрели на меня, но пропустили. Молча, без слов, без пропуска. Странные какие-то. Я обернулась. Оба оруженосца тупо уставились в мою спину, будто увидели меня впервые. Будто я не Настя Розанова вовсе, а редкий музейный экспонат. Я и есть экспонат, с выставки же иду. Сердце неровно забилось, но я всяческими способами пыталась успокоить его. Тренинг. И еще раз тренинг. Ничего не случилось. Ничего. Мне никто не звонил. На открытие выставки руководители компании не приехали. А я даже не обиделась. Слишком заняты господа хорошие. Бизнес есть бизнес. Зато я избавилась от беды. Научилась защищать свою честь. Больше ничего страшного со мной не случится. И сегодня я встречусь с Горовым.
Но меня поджидал сюрприз. Да еще какой! Вместо Марка Горова я увидела себя. Да-да. Себя. Во весь рост. На стене бизнес-центра красовался огромный плакат. На этом плакате фотограф изобразил влюбленную пару. Я и Ниткин. И Ниткин нежно прильнул ко мне, пребывая в сладостной истоме. Страстный поцелуй. Томное объятие. Синие глаза мачо наполовину прикрыты длинными ресницами, из-под них выглядывает неземное блаженство. А я смотрю на него, во взгляде нега и грусть, будто я ласково отзываюсь на призывный взгляд. И еще в моих глазах пенно струится восторг, скрывается нежная покорность. Чушь, ерунда, бред какой-то! Да никакой покорности не было. Во мне в ту секунду роилось отвращение, ненависть и отчаяние, я только что вернулась из квартиры Ниткина, где совершала преступные деяния, в переводе – благородные действия по отмыванию чести. Во мне клокотала ярость, трепетали все нервные окончания от страха, от ужаса содеянного. Ведь я всегда была примерной девочкой. А Ниткин в этот миг был целиком поглощен девицей в кожаных трусах. В его глазах плескалась и клокотала тривиальная похоть. И Алексей не притворялся. А мастерство талантливого фотографа заключалось в том, что он сумел вытащить из наших глаз то, чего не могли увидеть посторонние. Он вытащил подсознание на поверхность. И запечатлел его на плакате. И не только мое подсознание. У Ниткина оно тоже имеется. Фотограф получил огромные бабки. В этом не было сомнений. Наверху бликовала яркая надпись: «Так мы отдыхаем!» Стенгазета, забытый жанр. Запахло стройотрядами и комсомольскими собраниями. Это уже из разряда прошедшей юности моей мамы. Но ушлый Черников еще застал те времена, он тогда был подростком. Успел ловкий мальчик набить руку на бойких стенгазетах.
– Красивый снимок, впечатляет, не правда ли? – услышала я.
Я резко обернулась. И пошатнулась. Едва устояла на ногах. За спиной стоял Марк Горов. Мрачный, тяжелый, непримиримый. Твердый. Скала, а не человек. Такой не умеет прощать.
– Случайно, в клубе, фотограф, Леша Ниткин, я, мы, ошибка, – дрожащим шепотом пробормотала я.
Я вся пылала. Лоб покрылся испариной. Руки дрожали. В голове царила пустота. В затылке нарастала тупая боль. Мне хотелось объяснить Марку, что я ни в чем не виновата. Но Марк Горов укрылся от меня спиной. Он уже был далеко, очень далеко, уходил от меня в никуда. В вечность. И я ничего не могла сделать. Ничег-г-го-о-о… Денис Михайлович Черников добился желаемого результата.
Еле-еле передвигая ноги, я добралась до офиса. Шумно, весело, ослепительный свет. Никакого страха и отчуждения. Смех. Чайник. Банка с вареньем. Ниткин с компьютерными играми. Взрывы, разрывы, гнойные нарывы.
– Ниткин, какая же ты сволочь, просто редкая сволочь! – сказала я.
