– Зато моя мать все понимала. Она любила устраивать союзы, плести интриги. Старая паучиха, нынче ее нет на свете. Но ей хватило мудрости сказать: «Смирись, дочь. Потому что безропотность отныне твоя доля», – шепот тлеет углями. – Я никогда не просила мужа любить меня. Нет, я поняла довольно быстро: любовь божественному противоестественна[12]. И мне этого достаточно, правда. Но скажите, Тодо, – взрывается голос тупой болью, подается вперед княгиня, искривлен лик гримасой отчаяния, – почему должны страдать мои дети? Я знаю, они Боги, как и мой муж, и должны нести это бремя, но я не могу видеть, как на пути к божественному они гибнут. Зачем это величие, если оно смерть? Ответьте мне!
Вздрагивает Тодо. Оцепеневший и онемевший, взирает впервые на нечто откровенное, что в гневе и ужасе взирает на него.
– Вы ведь ученый муж, вы ведаете больше моего. Так поделитесь, есть ли в писаниях способ сделать мое дитя счастливым?
Шум дождя. Тишина, повисшая в покоях. Опускает взгляд Тодо, извиняющееся сочувствие в его вздохе:
– Простите, госпожа. Боюсь, что ответа нет.
Но неутомимо материнское сердце в своей надежде.
– Тогда найдите его, Тодо. Молю, заставьте моего сына улыбаться, помогите ему познать счастье…
Гудит воздух от стрекота цикад. Растащили лужи осколки солнца, заключили в рамки. Разгладилось небо, скованное влажной духотой.
Ребенок устроился на веранде позади кухни, прижав к груди биву, чистенькую, блестящую. Пролег древесный узор по грифу, высоки лады. Плектр отрывисто царапает струны, и их рваная, скачущая мелодия зазывает Тодо маяком.
– Где ты этому научился?
Плектр прерывает свой удар. Поворачивается ребенок.
– Моя мама была певицей. – Кривой клык, а глаза хитрые, смешливые. Родинка под правым из них. – Она выступала в настоящем театре и пользовалась успехом!
Сдерживает улыбку Тодо. Спустившись с веранды, становится перед ребенком, что откидывается назад, изумленно округлив рот.
– Дяденька, а вы ужасно-преужасно большой! – выпаливает искристо.
Улыбка все же прорезается. Складывает руки на груди мужчина:
– Я не дяденька. Я учитель. Тодо.
Сучит босыми ногами ребенок. Не по размеру рубаха вздулась шаром над тугим поясом, подвязаны штаны под коленями. Кот перепрыгивает через порог. Мурчит, когда ребенок чешет ему шейку.
– Ты служишь при кухне?
– Угу.
– И как тебя зовут?
– Яль, господин Тодо.
– Учитель Тодо.
Ребенок довольно щурится. Чирикает:
– У меня никогда не было учителя!
Обкорнанные волосы топорщатся на макушке кудрявым хохолком. Самый настоящий вороненок. Солнечный блик, застрявший в обсидиане. Предлагает заговорщически:
– Хотите, сыграю вам?
– Сыграй.
И ребенок расплывается в широкой улыбке. По привычке прикрывает глаза и слегка запрокидывает голову, когда начинает петь. Тоненькая шейка, ленточки синих вен под бумагой кожи. А голос льется. Голос непомерный для столь щуплого тела. Ломкие веточки рук, прутья пальцев, короткие полумесяцы ногтей.
Тодо откровенно любуется удивительным мигом рождения чего-то прекрасного, затрагивающего душу, а ребенок раскачивается в такт, выпуская краски из узкой груди:
Знакомое покалывание прокатывается отрезвляющей волной.
– Юный господин, – срывается с уст Тодо.
Бива замолкает. Набежавшее на солнце облако погружает в тень. Княжич замер на садовой дорожке. Белесые косы ниспадают на плечи, широко распахнутые глаза впились в ребенка, в инструмент на его коленях. И от тьмы этого пристального немигающего взгляда становится не по себе. Больно похож на отцовский, больно отчетливо читается угроза. Тодо поводит плечами.
– Почему вы не научили и меня играть, учитель? – вдруг спрашивает княжич с явной обидой. Моргнув, смахивает угрозу со своего взгляда. Плещется детская ревность, поджаты вредно губы.
Слезает повисшее напряжение змеиной чешуей. Облако покидает солнце, возвращая яркость.
– Я вовсе не учил это дитя, юный господин, – отвечает примирительно Тодо.
– Верно, – оскорбленно фыркает ребенок.
Насупливается, не понимая, что именно вызывает у него столь странное, почти животное желание отстраниться от приблизившегося княжича. Вместо этого ребенок поводит лопатками, встряхивается, храбрится.
– Меня мама научила! Она была известной певицей…
– Яль, – перебивает Тодо мягко. – Прежде поприветствуй юного господина Иссу как подобает.
И ребенок теряется. Еще раз оглядывает мальчика – воплощение студеной зимы. Пронзительны очи, прозрачней родниковой воды. Точеный лик выструган из льда. Пепел одежд подчеркнут голубыми вихрями пояса. Перчатка закрывает большой, указательный и средний пальцы правой руки.
– Молю простить меня, юный господин, – склоняется в виноватом поклоне ребенок. – Я не знал.
