Но княжича это не тревожит. Он подходит вплотную. Небрежный жест выпрямиться. Тодо замечает тень давно позабытого любопытства в мальчишечьих чертах.
– У вас что-то случилось, юный господин? Вы должны быть на стрельбище.
– Я упражнялся, а потом услышал… Что это за инструмент?
– Бива, – лукаво улыбается ребенок. – Сыграть вам, юный господин?
Тень любопытства крепнет, пробиваясь ростком. Мальчик кивает, и ребенок вновь творит целый мир. Разительно отличающийся от привычного.
Сменяются дни, но не меняется суть. Отцовский меч напоминает, даже когда на него не смотришь. Очередной удар сминает, запечатывая словно в гробу. Наседает многотонной глыбой, вытравливая душу.
– Сосредоточься, – велит отец. – Ты ведь знаешь, что будет, если не станешь стараться.
– Благословение сойдет, юный господин. – Профиль настоятеля, череп на алтаре. – Нужно верить.
– Знай свое место, – князь вгрызается в женское горло с грудным рыком, прежде чем швырнуть княгиню на пол и, развязав пояс собственных одежд, вальяжно скинуть с плеч нижнюю рубаху. Ему нравятся ее слезы, ему нравится ее беспомощность, ему нравится абсолютная власть над императорской кровью. – Ты должна быть благодарна, что я сохранил тебе жизнь, несмотря на попытку украсть принадлежащее лишь мне.
Княжич улыбается с такой щемящей признательностью, что Тодо становится стыдно. С такой запредельной тоскливой верой, что это режет затупившимся клинком.
Собственная нужность, которую обязан доказать, любовь, которую необходимо заслужить, алтарь, на который следует возлечь. Доверчиво и невинно. Ведь нельзя родиться просто так. Рука, что гладит, рука, что бьет. Одна и та же. Выученный урок, смиренное поведение, стрелы, поразившие цель. Безвкусен контроль.
Князь сухо кивает. Разворачивается, чтобы удалиться, а мальчик продолжает светиться, с обожанием глядя на того, кто уничтожит его без сожалений.
Но, верно, такая скупая похвала придает небывалой храбрости.
– Учитель?
Тодо отрывает взгляд от страницы.
– Вы уже готовы ответить на вопросы, юный господин? – Поднимает бровь.
Мотает головой княжич.
– Нет, еще нет. – Нерешительно водит пальцами по краю стола, но пронзительны поднятые на мужчину глаза. Требуют. – Учитель, я видел, как вы выходили из крыла моей матушки.
Опускает книгу Тодо, коря себя за неосторожность. Мог бы и догадаться, что мальчик до сих пор наведывается в ту часть сада, откуда издали видно крыло, где заточена княгиня.
– Да, юный господин, – тщательно подобраны слова, словно бусины ожерелья. – Мне было позволено нанести княгине визит.
Облизывает губы от волнения княжич. Цветет вьюнок, оплетая колышки стены, залазит зелеными лапками на оконную раму.
– Как она?
Строг учительский лик, скрывает эмоции. Недопустима ложь, но и правду сказать недопустимо, ведь тогда последствия падут грузом.
– Ей несколько нездоровится.
– Вот как. Надеюсь, ничего серьезного, – печаль хрусталя смешана с болью, гноящейся нарывом. Копится влага, стоит непролитыми слезами. Наверняка разочарована матушка, ведь как иначе истолковать дитя ее опрометчивый поступок? Осмеливается все же произнести княжич глухо: – Она… она спрашивала обо мне?
И по строгой маске идет трещинка.
– Да, – признается Тодо, дрожит хрусталь. – Она волнуется о вас, как и любая мать волнуется о своем ребенке.
– Волнуется, – повторяет княжич эхом. Закрывает глаза на миг, прежде чем открыть, улыбнуться воодушевленно. – Спасибо, учитель.
Крадется мальчик словно вор. Пробирается закутками. Луна плещется в пруду, вода окутывает прохладой. Плывет княжич, теряясь в собственном пульсе, который словно обрывается, стоит выбраться на берег, выжать наскоро одежду, поспешить к веранде. Чутко ловит шорохи мальчик, но безмятежна ночь.
А пальцы ложатся на седзи. Так пусто и гулко внутри. Провалилось все в пропасть, подвисло в неизвестности. Отодвигает княжич седзи, ступает в покои. И пропасть выбрасывает его обратно, заходится замерший было пульс. Слабость в ногах и ступор – облегчения, смятения, радости, страха.
Княгиня же застыла на своей постели. Оторопевшая, не верящая собственным глазам.
– Гор? – произносит испуганно. – Иссу, как ты пробрался сюда? Никто тебя не заметил? – Порыв подняться, броситься к сыну, но одергивает себя женщина, сцепляет пальцы. – Не бойся. Я… я не стану вредить. Я так давно тебя не видела. Я… – Срывается с места княжич.
Преодолевает пространство меж собой и матерью в пару шагов, прежде чем упасть ей на грудь, заходясь слезами, прильнуть всем телом, цепляясь судорожно. Капает шепот, дышит в ухо, в висок, целует в лоб, заставляя всхлипнуть улыбкой:
– Прости меня. Прости меня, милый. Молю. Мой драгоценный сын. Храбрый, стойкий. Прости свою глупую безвольную мать. Ох, мое бедное дитя. Однажды ты вырастешь и займешь его место. Мы освободимся. Вместе. Но до тех пор молю тебя, Гор, молю, не рискуй так, не приходи сюда. Настанет срок, я освобожусь. Пожалуйста, только не подвергай себя опасности. Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случится из-за меня. Мой добрый славный мальчик.
– Слабо.
