– Да не огорчайтесь вы, учитель Тодо! – Театр все ближе, как и разношерстная толпа пред ним. Облизывает пальцы девочка, вновь берется за рукав Тодо. Узор папоротника, бант пояса за спиной. Зачесаны волосы, закреплены деревянной заколкой, оплетены шнурком. Слегка затемненные уголки глаз придают взгляду лисье выражение. – Люди всегда много лишнего думают, особенно если только подобное и видят. Поэтому я никогда никого не слушаю.
Гибнет белая цапля. Бьет крыльями под плач флейты и отрывистые удары струн, но обрывает вьюга перья. Пронзителен зов. Обращается алый сиренью, сирень выцветает до бледной зелени. Град трещоток и топот барабана достигают пика. Трагичен хор. Давно позабыл возлюбленный цапли об их весне, об их лете, об их обещании. Обречена умирать дева в одиночестве, пока мороз забирает последний вдох.
Затаила дыхание и девочка. Так и не выпустила рукав Тодо. В очах ее слезы, и страшно изнывающему сердечку. Страшно за себя и за княжича.
– Долго размышлял Иль’Гранд. Долго созерцал в смятении землю с высоты своего полета, но была она для него недосягаемым полотном, прячущимся за пеленой облаков точно робкая невеста.
Решился тогда Иль’Гранд опуститься чуть ниже. Взглянуть на землю пристальнее, разгадать ее тайну. Исполнил он задуманное, нырнув в пелену облаков, но земля так и осталась безликим полотном.
Задумался Иль’Гранд. Обернулся на братьев, что резвились в вышине, и вновь решился опуститься ниже. Взглянуть на землю пристальнее, разгадать ее тайну. Исполнил он задуманное и опустился ниже облаков.
Тогда свершилось чудо – земля обрела черты. Пленили они Иль’Гранда. Не мог он более отвести взгляда, обуяла его жажда разглядеть во всей красе долины и ущелья, горные цепи и леса, реки и озера, пустыни и океаны, но чем ниже опускался Иль’Гранд, тем прекраснее становилась земля.
Звали Иль’Гранда его братья с заоблачных высот. Голоса их разносились громом, сверкали молниями. Молили они остановиться, молили вернуться. Только не слышал их Иль’Гранд. Не слышал ни просьб, ни увещеваний. Забыл он песни, забыл слова. Одержимость пожрала его сердце. Одержимость затмила его разум.
А земля расцветала неустанно и в лучах солнца, и в блеске луны. И мчались оленьи стада, и изгибались спины китов, и птицы кружили стаями, и деревья приветствовали поклоном крон. Рад был Иль’Гранд, счастлив безмерно. Столь ослепила его краса, что не ведал он – извивы тела его сеют смерть.
Чудовищные бури вызывал Иль’Гранд своими кольцами. Горы уже касались его чешуи, верхушки деревьев щекотали белое брюхо, а ураганы не ведали пощады, сметая все на своем пути. Кричали братья Иль’Гранда. Расстилалась земля, и терзал ее Иль’Гранд ненасытной любовью.
Тогда смерть подняла голову, улыбнулась. И улыбка ее заставила Иль’Гранда очнуться. Отвел он взгляд от земли, оглянулся и узрел то, что сотворил. Охватила его боль отчаяния, пронзили скорбь и ужас. Попытался взлететь Иль’Гранд. Попытался спасти землю.
Но было уже поздно. Отреклись от него небеса, и не смог Иль’Гранд возвратиться. Последние силы его иссякли.
Рухнул Иль’Гранд и закричал. Отозвались братья его, но не в их силах было помочь, ведь только коснулся Иль’Гранд земли, чешуя его разбилась стеклом. Ведь только коснулся он земли, плоть его прокатилась черной волной. Померкла земная краса, обратившись пеплом. Погиб Иль’Гранд, и дух его навеки утратил свободу. И дух его развеялся точно дым[27].
– Хорошо. Все слова поняла?
Девочка кивает. Испещрена бумага мелкими буквами.
– Учитель Тодо, а вы всегда хотели стать учителем?
Купается сад в розовом мхе и лазури гортензии. Свежо в учебной комнате и непривычно полно. Кисть оставляет след туши. Завершающий штрих. Девочка наблюдает завороженно. Пустой холст пред ней.
– Нет. – Тодо откладывает кисть. Подвязаны рукава, оголены предплечья. Смуглая кожа покрыта созвездиями родинок. Темные волоски. – Теперь ты.
Пятна туши на подушечках девичьих пальцев.
– Грязно вышло. Попробуй снова.
– А чего вы хотели? – Чешет нос девочка, тоненько чихнув. Поворачивается холст. Тодо поднимает взгляд.
– Любопытство сгубило кошку, – застарелый укол стыда, навязанный чужими речами. Обсидиан очей, бездонный и отрешенный, но отчего-то кажущийся невероятно добрым.
А девочка поджимает губы:
– Нечестно. Зря я на служанок ругалась.
– Зачем ты на них ругалась? – изумляется Тодо. На холсте пролегает новый отпечаток, сломавшись грубым мясницким крюком.
– Они говорили, что вы смешной, а я сказала, что они дуры. – Жирная точка похожа на расплющенную жабу. Признательность глубоко в сердце. – Вы – хороший человек. И большой. Не по размеру. Просто – большой. Пусть и стараетесь казаться незаметным.
Вздох. Качает головой Тодо, достав новый холст. Капает тушь с ворса кисти.
– Не ругайся со служанками, а то пакостить начнут.
