– Не боюсь я их, – возражает девочка. Замечает кляксу на гладкой поверхности стола. – Ох.
– Мне нравились книги. – Тряпка впитывает черноту. Кисть вновь в девичьих пальцах, мужские пальцы чуть выше, помогают вести. – И нравилось созерцать. В детстве я часто представлял, что стою на берегу реки. Она течет мимо, а я слежу и никогда не вхожу в ее воды. – Ровная линия, перо точки, идеальный полумесяц. – Сколько бы ни бранился отец, сколько бы ни корила матушка, сколько бы ни потешались братья, я останусь на берегу, а они будут в реке. И унесутся прочь с ее течением, как и все вокруг.
– Они возвращаются!
– Сколько же времени минуло?
– Девять месяцев должно быть.
– Скорее! Готовьте покои!
Людской поток заходится в приветственных речах, пока процессия преодолевает мост, ступает под свод ворот. Золотые рога, серебряные рога. Гнедой конь и пегий.
Княгиня на вершине крыльца стискивает ворот. Борется с порывом сбежать по ступеням, броситься на грудь сыну, что спешивается. Поправив перчатку, окидывает толпу взглядом, и нечто незнакомое улавливает Тодо. Нечто хищное, надломленное и больное, притаившееся за спиной княжича, который снимает шлем. Падают длинные косы. Пыль подчеркивает ожесточившиеся черты и опущенные уголки рта. Шрам рассек щеку. Пролег полосой более бесцветной, чем некогда находившееся там родимое пятно.
Тодо не сводит глаз, пытаясь запомнить. Безучастный наблюдатель, коим он себя всегда считал. А мертвые глаза юноши шарят по толпе. Останавливаются наконец на фигуре матери, и тонкая вуаль талой воды покрывает вековой лед в 106 год от Исхода.
– Нынче громко звонит колокол в храме!
– Нынче хозяин возвратился домой!
– Юный господин стал столь похож на старшего господина, – сплетничают слуги, обмениваются увиденным да услышанным. – У них даже взгляд одинаков.
– Подойди же, Гор. – Княгиня раскрывает объятья. – Дай матери поприветствовать тебя. Отчего ты так суров? Что отец сотворил с тобой? Мое любимое дитя, как же я скучала по тебе. Как тосковало мое сердце в разлуке.
Нависают безликими силуэтами призраки, но княжич недвижен. Густой смог тьмы, хриплое дыхание у уха. Пот прокладывает тропки. Онемели кисти рук, холод сковал ступни.
Но знает княжич – стоит двинуться, призраки набросятся, разинув раскуроченные рты, скрючив в судороге пальцы. Вопьются в глотку, закопаются в грудь, разорвут живот. Будут касаться скользких внутренностей, что станут подрагивать в судорожной попытке вернуться в плоть.
Но знает княжич – стоит зажечь свечу, призраки перестанут быть безликими. Заблестят сукровицей глазницы, обозначатся швы ртов и широкие ноздри отрубленных носов. Удавки на шеях, щетина стрел, следы меча. Вздуются жилы. Язвы, гной, струпья. Запах тюльпана – запах гибели.
А потому не двигается княжич. Широко раскрыв глаза, проваливается в яму времени, пока страх благодарно целует в лоб. Пока страх радуется тому, что наконец отыскал в лабиринте седзи. Зверь и человек переплелись нитями. Каменное яйцо на подушечке покрывается сетью мелких трещин.
И не откроется окно, не зальет лунный свет покои. Потому что путь к окну затерялся среди толпы призраков, что обступили ложе своего убийцы.
– Ох, они так все вино выпьют! Вскрывай еще одну бочку.
– Быстрее, быстрее! Где запеченный карп?
– Да что ж вы такие нерасторопные! Живей подавайте к столу.
– Готово.
Бамбуковая лодочка удалась на славу. Откладывает нож Тодо. Устало обмахивается бумажным веером кухарка. Божок развалился на своем мешочке: поникли пышные усы и брови. Рассыпаны на столе зернышки риса.
А в поместье не смолкают топот слуг, щебет гостей, гомон и хохот. Кружатся танцовщицы, играют музыканты. Сменяются блюда за длинным столом. Рубиновые серьги и лучи венца. Фаворит поднимает чашу, провозглашая тост.
В храме не прекращается служба, взлетая ударами колокола. Гудит город за стенами. Полевые цветы и рисовое вино, венки и костры. Водят хороводы люди. Единым многоруким и многоногим вихрем под переливы свирелей, сыпучий треск бубнов и пение молитв идут друг за другом, поминая Иссу, отгоняя Небесных Змеев, чтобы не спускались те к земле, чтобы не обрушивали на нее праведный гнев.
Шнурок, вплетенный в кудрявые волосы. Зернышки риса слушают внимательно, что шепчет им девочка, зажмурившись и сведя брови. Мечта в каждом слове. След сливы на губах – оттенок красного. Бутон гортензии за ухом. Чудо как хороша.
– Теперь вы, учитель Тодо. – Опускаются зернышки на дно лодочки.
Он немногословен. Поводит плечами, высыпав зерна.
– Тетушка?
– Я с Мокко и Нокко, – квакает та.
Расплылось пышное тело, собралось складками. Медуза, выброшенная на берег коварным приливом. Потрескивают поленья очага, духота стрекочет цикадами. День летнего солнцестояния выдался удивительно жарким. Затекает в окна липкой жижей, а девочка нетерпеливо дергает учителя за рукав:
– Пойдемте. Пойдемте же.
Пруд – переливы сапфира. Расправил могучие плечи клен. Плеяды звезд словно щедро разбросанный рис. Шорох грунта приносит покалывание, ставшее родным.
– Юный господин! – узнает первой девочка.
