Ребенок старается не смотреть в мутные глаза, которые, не мигая, изучают его. Столь осязаемо, что хочется отшатнуться, закрыться руками. Выражение в уголках тонких губ князя заточенным лезвием проводит по внутренностям. Новый приказ вызывает дурное предчувствие:
– Следуй за мной.
Беснуется шторм, кидается на поместье. Господские же покои просторны и способны сравниться с покоями княгини по убранству. Если бы не меч на подставке, если бы не малочисленность мебели. Что-то голое, что-то привычно пустое. Парные ширмы – с раскрывшим пасть тигром, запустившим сабли клыков в плоть жертвы, и с раскрывшей в вопле пасть ланью, одолеваемой болью, – за которыми угадывается широкое ложе.
В этих покоях не бывает мертвецов. Не собираются они вокруг, не стоят над спящим, не кричат, не призывают к покаянию. Не живет здесь бессонница, не высушивает глаза и не зашивает рот, залепив уши воском. Потому что в этих покоях, полных стеклянного воздуха даже в свете фонарей и в присутствии слуг, что подносят князю столик с едой, пахнет солью и металлом, неуловимо и незримо, точно пропитали они и стены, и пол, и потолок. Обезображенными ликами безымянных жертв застыли на деревянных панелях.
Сглатывает тяжело ребенок. Колотит его, колотит так, что вот-вот застучат зубы, но держит лицо ребенок. А князь берет палочки:
– Сыграй теперь и мне.
Ползет пот по спине. Ребенок, с трудом прикрыв веки, берет первую ноту. Отдается отчетливому страху, что можно и вовсе никогда не выбраться из этих покоев, если такова будет воля их хозяина.
А ливень хлещет под взрывы грома, точно само небо задумало рухнуть. Гниль разъедает доски, раскрываясь дланью. Каменное яйцо дремлет на подушечке, но княжич улавливает пульс того, что развивается под скорлупой.
Копошатся черви, ползут по пищеводу, прогрызая путь наружу, заставляя кидаться, царапаться, срываться яростью, отыгрываться на себе. Не отмыть грязь, как сильно ни три кожу.
В присоединенных же к княжеству областях разгораются искры раздора, посеянные умелой рукой. Разгораются, пока не дают первые побеги и не привлекают господский взор.
Постукивает по столу пальцем князь, глядя на меч на подставке. Обращается к послушно замершему в поклоне сыну:
– Возглавишь карательный поход. Сун будет тебя наставлять, слушай его. – Агат очей, рассыпались златые косы. – Напомни-ка этим никчемным выродкам из храма Конширы, что теперь у них новый хозяин, и живут они отныне на землях рода Иссу. Сожгите их заживо, если потребуется.
Наступает войско, сметая очередную деревню. Утягивает в водоворот клинков, воплей жителей, топота коней и гула огня, что занимается над соломенными крышами. Наблюдает княжич, как распадается жалкий строй ополченцев, ряженных в разномастные плохо подогнанные доспехи, большей частью неполные, и вооруженных за редким исключением косами, мотыгами, вилами да топорами.
Где-то жалобно и тоскливо плачет грудной ребенок. Визг. Петля переброшена через ветку. Пелена дыма щиплет ноздри и оседает на ресницах. Визг повторяется.
Бьет по земле пятками щуплый подросток, не разгадать пола. Сопротивляется, но крепко держит рука фаворита, вцепившаяся в волосы. Сползает по стене хижины старик, зажав рану на животе, из которой так и норовят выскользнуть кишки.
– Прекратите, – сиплый хрип срывается с уст княжича.
Фаворит не реагирует. Швырнув подростка в руки воинов, утирает оцарапанный подбородок. Мечется пламя, мечутся тени, надеясь спастись, но их настигают всадники. Ругательства и проклятья, которыми подросток осыпает воинов, не прекращаются ни на миг. Гвалт вокруг. Гвалт и пепел.
– Прекратите! – рявкает княжич громче.
Петля падает на шею рвущегося подростка, зашедшегося криком. Оглядывается на княжича фаворит, прежде чем осклабиться. Отдает приказ жестом, и петля на шее подростка затягивается. А стремительный удар вдруг сбивает Суна с ног. Прокатывается порывом, поднимая клубы пыли.
Выпущена веревка. Падает на землю подросток. Захлебываясь кашлем, ползет на четвереньках подальше от дерева, подальше от оторопевших воинов.
Дрожит княжич от вида крови, залившей лицо фаворита, который медленно поднимается, ощупывая разбитый нос. Сплюнув, проходится языком по внутренней части щек и цокает. Сережка в левом ухе словно белесый зрачок.
Жарко княжичу. Жарко и ошеломляюще хорошо, ведь столь потрясающе правилен вид чужой боли, столь потрясающе приятно чужое страдание. Скапливается напряжением, обещает разрядку наслаждения.
Растягивает губы фаворита в усмешке. Уловил он перемену. Уловил то хищное, мелькнувшее в серебряных глазах.
– Как прикажете. – Кланяется, облизнувшись. – Не будем здесь более задерживаться.
Женщины уводят детей в храм. Молят о милости Богов, но Боги безмолвствуют, ведь их посланцы пришли пожинать несчастные души. Льют монахи кипящее масло прямо на головы штурмующих стены воинов, посылают стрелы, рубят лестницы.
