Первым спикером из Бикмана стал профессор Клингер.
Я начинал понемногу выходить из себя и видел, что Элджернон, раздраженный сигаретным дымом, общим гомоном и непривычной обстановкой, нервно засуетился в клетке. У меня появилось странное желание выпустить его на волю. Мысль весьма абсурдная – скорее, даже не мысль, а поползновение, – и я постарался ее проигнорировать. Но, слушая стереотипный доклад под названием «Эффекты левосторонних и правосторонних целевых ячеек в лабиринте», я стал невольно поигрывать щеколдой на клетке.
Следом (до того, как Нимур и Штраус обнародуют свое сногсшибательное открытие) выступит с докладом Берт и опишет процедуры и результаты проверки интеллекта на Элджерноне, связанные с придуманными им тестами. А за этим последует демонстрация самого мыша, которому придется решать проблемы, дабы получить заветный кусочек сыра (как же меня это возмущает!).
Нет, я не имею ничего против Берта. Он всегда был со мной прямодушен – в отличие от других, – но стоило ему заговорить об интеллекте белого мыша, как он становился таким же важным и неестественным, как они. Он словно примерял на себя мантию своих учителей. Я держал себя в руках ради нашей дружбы. Выпустить сейчас Элджернона из клетки значило бы устроить хаос, а ведь это, как ни крути, дебют Берта в крысином забеге ради академической славы.
Я поигрывал щеколдой, а Элджернон, поглядывая на мои шаловливые пальчики своими глазками, похожими на две розовые конфетки, наверняка читал мои мысли. Но в какой-то момент Берт забрал у меня клетку для общей демонстрации. Он объяснил, как устроен передвижной замок, который сначала необходимо открыть. (Тонкие пластмассовые запоры опускались так и сяк, а мыш должен был снижать давление с рычажков точно в таком же порядке.) С повышением мышиного интеллекта увеличивалась скорость решения проблемы – ну, это очевидно. Но тут Берт приоткрыл нечто, чего я раньше не знал.
На пике интеллектуального развития поведение Элджернона сделалось вариативным. Иногда, согласно докладу Берта, он отказывался от работы, даже будучи голодным; а в других случаях он решал проблему, однако вместо того, чтобы забрать съедобный приз, он начинал биться о стенки клетки.
Когда кто-то из слушателей задал Берту вопрос, являлось ли такое хаотическое поведение прямым следствием повышенного интеллекта, он ушел от прямого ответа.
– С моей точки зрения, – сказал он, – данных, чтобы делать такой вывод, пока недостаточно. Существуют и другие варианты. Возможно, интеллектуальный прогресс и хаотичное поведение вызваны хирургическим вмешательством. Нельзя также исключать, что подобное поведение свойственно исключительно Элджернону. У других мышей мы ничего такого не наблюдали, но не будем забывать, что они и не достигли столь высокого IQ и тем более не поддерживали его так долго, как он.
Я сразу понял, что эту информацию они от меня скрывали. Нетрудно было догадаться о причине, что вызвало у меня досаду, но это не идет ни в какое сравнение с фильмами, которые были показаны.
Я понятия не имел, что на стадии ранних лабораторных тестов они все это снимали. Вот я стою у стола рядом с Бертом, растерянный, с разинутым ртом, и пытаюсь пройти по лабиринту с помощью электрошокера. Всякий раз, испытав шок, я до смешного выкатываю глаза, а затем возвращается прежняя глупая улыбка. Каждый такой поворот слушатели в зале встречают дружным смехом. Один забег за другим, и им это кажется все забавнее.
Я убеждал себя: это не праздные зеваки, а ученые, ищущие знаний. Просто они находят эти сценки забавными. Но по мере того как Берту передавалось общее настроение и он отпускал веселые комментарии, меня все сильнее охватывала злость. Будет еще забавнее выпустить Элджернона прямо сейчас и посмотреть, как все эти люди будут бегать на четвереньках, пытаясь поймать беленького шустрого гения.
Однако я себя сдержал, и к моменту, когда на подиум поднялся Штраус, этот импульс прошел.
В основном он говорил о теории и технике нейрохирургии, описывал в деталях, как первые опыты картографирования контрольных центров гормонов помогли ему изолировать и стимулировать эти центры, а также удалить ингибитор гормона, продуцирующего участок коры головного мозга. Он объяснил теорию блокировки ферментов и далее описал мое физическое состояние до и после операции. Фотографии (я не знал об их существовании) пошли по рукам, и по кивкам и улыбкам я понимал, что большинство слушателей согласны с ним в том, что «туповатое, бессмысленное выражение лица» со временем сменилось «выражением бдительности и острого ума». Он также в деталях обсудил соответствующие аспекты наших терапевтических сеансов – и в частности, мое менявшееся отношение к свободным ассоциациям во время лежания на кушетке.
