И Норма… тоже тонкие черты. Не такие резкие, лицо более привлекательное, но очень похожее на материнское. Волосы, падающие до плеч, смягчают образ. Обе сидят на диване в гостиной.
Лицо Розы воскресило пугающие воспоминания. Для меня она была двоякая, и я никогда не знал, с какой мне предстоит иметь дело. Возможно, другим она давала это понять жестом, или вздернутой бровью, или хмурым взглядом. Моя сестра, например, чувствовала приближение шторма и в такие секунды держалась на безопасном расстоянии, а вот меня она всегда заставала врасплох. Я подходил за лаской, а на меня обрушивался гнев. Но бывали минуты нежности и объятий, как теплая ванна, ее рука гладила меня по головке, пальчики разглаживали бровки, и на фронтоне моего детства высекались слова:
Через расплывающуюся фотографию я вижу себя и отца, склонившегося над колыбелькой. Держа меня за руку, он говорит:
– А вот и она. Еще совсем маленькая, поэтому ты ее не трогай. А когда она подрастет, будешь играть со своей сестренкой.
Моя мать, белая как тесто, лежит на большой кровати, сложив безвольные руки на расшитом орхидеями одеяле.
– Следи за ним, Матт…
Это было еще до того, как ее отношение ко мне изменилось. Теперь я понимаю причину: тогда она еще не знала, станет ли дочь такая же, как я, или нет. Позже, когда моя мать убедилась в том, что ее молитвы были услышаны и Норма демонстрирует все признаки нормального ума, голос Розы изменился. И не только голос – ее касания, взгляд, поведение… все. Как будто поменялись магнитные полюса и тот, что раньше притягивал, стал отталкивать. Из сегодняшнего дня я вижу: когда Норма расцвела в нашем саду, я превратился в сорняк, которому было позволено расти, но только не на виду, а в темном закутке.
Лицо матери в газете неожиданно вызвало у меня ненависть. Не лучше ли было бы ей в свое время отказаться от встречи с врачами и учителями, которые поспешили убедить ее в том, что я недоумок, и тем самым заставили ее отвернуться от меня, чтобы я получил меньше любви, когда я особенно в ней нуждался?
Зачем мне эта встреча с ней? Что она может рассказать обо мне? И все же мною движет любопытство. Какой будет ее реакция?
Проследить с ее помощью, каким я был? А может, просто ее забыть? Стоит ли прошлое того, чтобы мы о нем знали? Почему мне так хочется сказать ей: «Мама, посмотри на меня. Я уже не умственно отсталый. Я нормальный. Больше того, я гений…»
Как я ни пытаюсь вычеркнуть ее из памяти, воспоминания продолжают осквернять мое настоящее. Вот еще одно – когда я был уже гораздо старше.
Ссора.
Чарли лежит в постели, завернутый в одеяла. В комнате темно, если не считать пробивающейся из-под приоткрытой двери узкой желтенькой полоски света, связывающей оба мира. Он слышит их, не понимая сути, но что-то чувствуя, ведь этот голосовой скрежет имеет к нему непосредственное отношение. И с каждым днем, все больше и больше, эти повышенные тона ассоциируются у него с хмурыми взглядами, когда они разговаривают с ним.
Он уже почти уснул, когда полоска света донесла до него разгоревшийся спор. В голосе матери звучали нотки угрозы, с помощью которых во время своих истерик она добивалась своего.
– Мы должны его отослать. Я не желаю, чтобы он находился в доме рядом с ней. Позвони доктору Портману и скажи, что мы хотим определить Чарли в уорреновский приют.
Голос моего отца твердый, успокоительный:
– Ты же знаешь, Чарли ей ничего не сделает. Она сейчас в том возрасте, когда все это не имеет значения.
– Откуда нам знать? Может, это плохо влияет на растущего младенца… когда рядом такой, как он.
– Доктор Портман говорит…
– Портман говорит! Портман говорит! Плевать мне на то, что он говорит! Подумай, каково ей расти вместе с таким братом. Все эти годы я напрасно думала, что он вырастет таким же, как другие дети. Сейчас я это признаю. Ему же будет лучше, если мы его отдадим.
– Теперь, когда у тебя есть дочь, ты решила, что он тебе не нужен…
– Думаешь, это легко? Зачем ты вставляешь мне палки в колеса? Все эти годы мне говорили: его надо отдать в приют. Да, они были правы. Надо отдать. Может, в приюте, вместе с такими же ребятами, он обретет себя. Я уже не знаю, что хорошо, что плохо. Знаю одно: я не пожертвую дочерью ради него.
Хотя Чарли не понял, о чем там шла речь, ему стало страшно и он залез под одеяло с открытыми глазами, пытаясь что-то разглядеть в кромешной тьме.
