– Пойду, – говорит, – сейчас на кладбище и хренчик сниму с покойника. Пропадать вещам, что ли? Литра два вполне дадут за них, не глядя. Дорогие вещи-то теперь. Купить-то негде. Нужно, – говорит, – покойников по настоящему, по социалистическому, голыми хоронить, а не разбазаривать экономическое накопление в государстве. Еще, – говорит, – тов. Ленин сказал…
– А покойников-то других не боишься? – спрашиваем.
– Тю, – говорит. – Чего же их покойников-то бояться. Самый смирный что ни на есть народ. Живой-то он тебя и обругать может и всякое такое, а мертвый что? Лежит себе и молчит. Делай с ним, что хошь. Такие люди для социализма самый подходящий народ. Молчаливый. Еще тов. Ленин сказал…
Да так и не кончил наш социалист, что сказал тов. Ленин, потому в калитку вдруг кто-то постучал. Мы, конечно, вздрогнули. Как же не вздрогнуть? Известно, где живем. У нас, кто ночные гости? Не к ночи будь помянуты.
Энтот-то, что бахвалился, побледнел даже. Я, было, сунулся в окно поглядеть, да назад. Какой-то здоровый человек прямо к окну направился.
– Пусти, – говорит, – скорее.
– Как это, думаю, пусти? В такое время?
А он опять свое: – Пусти, да пусти. – Я, – говорит, – продрог. – Как это, – думаю, – продрог? Это летом-то в жару такую?
– Я Андрей, – говорит тот.
Как это он выговорил, у меня ниже спины сразу похолодало. А тот, что бахвалился, так просто смылся в неизвестном направлении. Был человек, и не стало его. Как в театре. Жена, как стояла у печи, так и обмерла. Не испугался только тот, что спал, положив голову на стол. А тот все за окном скулит да скулит:
– Пустите же, товарищи, я Андрей. Совсем, – говорит, – закоченел там на кладбище.
Ну уж, как это он выговорил, так нас всех от окна будто ветром снесло. Но чувствую, что у меня, между прочим, ноги как свинцом налило, руки одеревенели, а по спине просто, извините, сибирским морозом дерет. Не знаю, долго бы мы еще так стояли, если б он снова голос не подал:
– Что вы, сволочи, растак да перетак вас, сдурели что ли?
Тогда я уж говорю остальным:
– А и вправду может это Андрей. Голос-то не его как будто, а интонация уж очень евонная. Уж дюже крепко гнет, язви его! Совсем как бывало при жизни. Наверно, это и есть сам Андрей. Только вот, какой он: живой или мертвый?
– Может полумертвый? – сказала жена.
Уж эти женщины! Обязательно в середину метят, никогда на край. Тогда кто-то из из нас брякнул:
– А может полуживой?
– А какой хуже? – спрашиваю.
А в это время слышим голос из-под стола:
– Не пускайте его. Всем им одна цена, что полумертвому, что полуживому. Известно, покойники самый что ни на есть скверный народ.
Это, значит, тот, что бахвалился пойти на кладбище хренчик с покойника снять.
Ну, тут уж моя жена не выдержала нашего препирательства и говорит это так ехидно:
– Ах, вы! Мужчинами еще прозываетесь! И сколько в вас этой вашей мужчинской подлости сидит, так просто не в проворот. Человек погреться в избу просится, а у них, прости Господи, штаны трясутся. Да хоть живой, хоть полуживой, пустить надоть. Что вы не православные, что ли? Как вам не стыдно? Четверо вас пьяных одного трезвого испугались. Возьмите топор, лопату, ухват и айда-те, впустите человека!
Как крикнула это моя благоверная и за ухват схватилась, тут уж и меня совесть замучила, потому по обычаю знаю, что когда жена за ухват берется, то подальше держаться надо, чтоб не огладила невзначай.
Взял я топор, один взял лопату, ну, словом, кто что мог, один даже печной заслон прихватил, вместо щита что ли. Ну, в общем, вооружились, чем Бог послал, и выходим во двор.
А тот-то, пока мы тут копались, через забор сиганул, да прямо на нас и идет.
Н-н-у, мы кто куда… И орудия свои побросали. Я только успел за жену спрятаться, все-таки за женщиной как будто безопаснее. Да и широкая она у меня, основательная. И что ж вы думаете? Ну, не гадюки ли эти бабы? Просто не понять их никогда. Проспи с ней хоть сто лет, все равно не узнаешь, чего она хочет. То они паучка боятся, то от мыши бегут, а тут прямо на мертвого лезет и никаких, да еще так и говорит ласково:
– Здрасьте, Андрей Кондратьевич! Пожалуйте в избу, с приездом вас, с прибытием. Очень, – говорит, – рады видеть вас в полном здравии в вашем мертвом положении. Холодно вам, поди, там было? Проходите в избу, погуляйте у нас. Погрейтеся. Может, и стаканчик пригубите?
«Ну, кто она, как не гадюка? – думаю, – погоди ты у меня. Пускай только дело выяснится, я те накладу по шее. Со мной, бывало, никогда так, ласково с живым, а тут с покойником соловьем разливается… Не было ли у них чего при жизни, думаю. Как Андрей-то уйдет на кладбище, я те отутюжу, милая».
Вошел это Андрей, как и раньше бывало, сел и за стакан взялся и говорит:
– Выпью черепушечку, а то продрог дюже, как бы не заболеть.
Вот я к нему и обращаюсь, по-деликатному стараюсь все-таки. Кто его знает, как с ним?
– Скажи ты нам, Андрюша, как это ты живой-то оказался или как ты помер? Не знаем, как тебя считать, и кто ты есть. Разъясни ты нам, пожалуйста, эту недоразумению.
