– Потому… потому… что ты какой-то там «Райздрав». А вот у Володьки, что со мной учится в одном классе, так у него папа «Заготскот»… и у них все есть. Володька всегда приносит в школу много-много коржиков, такие белые-белые… так много, что даже не съедает все, а разбрасывает по полу в классе, а ребята… х-ха… ребята бросаются, как собачонки, и хватают их.
– А ты тоже поднимаешь с полу и берешь? – спросил встревожено Непутевый, строго глядя в глаза сыну.
– Нет, папа, нет. Я только смеюсь. Я же беру с собой кушать в школу.
Непутевый задумался. Гладя машинально рукой по русой головке мальчика, он смотрел на него и не верил ему. Ведь его сын не мог брать в школу белых коржиков. Белой муки в продаже вообще нет. Да и черная достается с трудом. Молоко и масло для коржиков тоже почти недоступная вещь, для постоянного употребления в пищу.
Непутевый лишь несколько месяцев тому назад прибыл в этот район. Обыкновенный санитарный врач, он не имел практики. Специальность он имел самую печальную— «трупник», т. е. специалист по вскрытию трупов. Ему не тащили «благодарные жители» никакой мзды за оказанные услуги, как это делали зубному врачу, врачу по женским и внутренним болезням, венерологу и т. д. Непутевый существовал на одно свое жалованье, которого даже если бы хватало для пропитания, то все равно такие продукты, как масло и белая мука, были недоступны, в виду своего совершенного отсутствия на рынке в этом большом многотысячном селе, когда-то богатом скотом, подсолнечным маслом, птицей, виноградом и проч.
Теперь все это исчезло. Виноградная лоза погибла, т. к. попала в колхоз: когда-то необозримые подсолнечные поля, стеной стоявшие рядами желтых шапок по обе стороны дороги, так густо, что прохожему тяжело было дышать в этом лабиринте, поросли бурьяном; птица исчезла; и вместо огромных стай домашних гусей и уток, гоготавших от зари до зари на песчаных отмелях тихой, как озеро, реки, возник «Птицесовхоз», в котором, загороженные плетнями, бродили куры.
А вместо тучных стад быков, овец и табунов лошадей, появился «Заготскот» – учреждение, ведающее заготовкой скота дли государства. Директором этого «Заготскота» а и был Володькин отец – партиец Иван Пятибратов, малограмотный бывший пастух.
Задумавшись, Непутевый вздрогнул, когда его сын, словно поняв мысли отца, продолжал:
– А во дворе у них две коровы… коза… Три барана… две болыиие-большие свиньи… а кур… мы с Володькой один раз в ихнем дворе, в густой траве, нашли 19 яиц, и никто не знал, что там одна курица несется… И Володька взял и подавил их все… все… ногами… А маленький брат Володьки сидит на столе и рвет деньги на кусочки, когда его папа кладет их на стол – много-много, и смеется. А Володькин папа даже и расписаться не может, хуже еще меня пишет. Вот! – закончил мальчик, вздохнув глубоко.
Так вот оно что?! Рано ты, мой мальчик, распознал разницу между беспартийным врачом и партийным малограмотным пастухом. Где мне достать тебе белой муки, масла и коржиков? Может быть, действительно лучше было бы мне быть Заготскотом, рвать денежные знаки на кусочки, курить хорошие папиросы и не видеть жалкого лица преждевременно постаревшей жены, когда-то красивой женщины?
Хорошо быть Заготскотом… или просто каким-нибудь скотом, вроде лошади, что ли. Работы у нее не больше, чем у меня, а заботы никакой. Стоит себе в стойле, жует сено и ни о чем не думает.
Он встал, чтобы закурить махорку и свернуть «козью ножку».
Сына уже не было в комнате, но он быстро появился снова, крикнув:
– Папа! Завхоз пришел! Позвать?
– Зови, – ответил Непутевый, собирая сыпавшийся из «козьей ножки» самосад.
Появившийся в комнате завхоз ввалился прямо в длинном овчинном тулупе, валенках и шапке, внес собой в комнату волну холодного воздуха, морозной свежести и лошадиного навоза.
На дворе стоял солнечный январский день. 6 января – сочельник по старому стилю и день именин жены Непутевого, Евгении Васильевны, которая суетилась в кухне со стряпней. Мальчик Олег вертелся уж тут, заглядывая в горшки, кастрюльки и сковородки. Завхоз, бежавший от раскулачивания нижнедонской казак Мелеховской станицы, всегда вежливый и деликатный, сегодня был очень расстроен и потому так стремительно ввалился в одежде в комнату своего начальника.
– Беда, Михаил Степанович, сено покрали!
– Сено? Чего ж не замыкали как следует?
– Как же его замыкать, когда в степи…
– В степи? – удивился Непутевый. – Он знал, что с осени было заготовлено и оставалось в степи до сорока арб сена, что было вполне достаточно для пары лошадок, на которых он разъезжал но служебным надобностям района.
– В степи! Я и говорю! А то разве я что б говорил? В степи!
– Что же делать теперь? – недовольно спросил Непутевый, даже рассыпав на брюки содержимое «козьей ножки» и стряхивая, и обжигаясь.
– Ехать надо-ть! – сказал казак, пододвигая стул и садясь.
– Куда ж ехать?
