– А вот, – говорит Андрей, – причудилось мне, что кто-то у меня на коленях сидит и хренчик с меня стягивает. А до этого я не то спал, не то обалдевши был. Не могу вспомнить. Помню себя только на электрическом столбе, а потом в этой яме. Чувствую, что меня грабят прямо на улице. Протянул это я руки вперед и хвать его за горло. А тот как заорет: помогите, помогите! И я тоже кричу: помогите! Долго мы этак орали хором, пока я не услыхал, что он мне все шепчет: отпусти ради Христа, грех попутал. На хренчик твой позарился. Отпусти. Помогите!
Как услыхал я про хренчик, так меня такое зло взяло, что не приведи Господь. Сдавил это ему кадык как следует. Он и того. Чувствую, что на меня валится. А один раз даже и языком слюнявым меня по носу лизнул. Как это понял я, что человека удушил, взял меня страх. Вскочил я да бежать. Да не тут-то было. Обратно повалился. Что за наваждение, – думаю. – Почему я в яме нахожусь? Вскочил и вижу кругом какие-то палки и кресты. Неужто, – думаю, – на кладбище забрел? Видно здорово где-то вчера хватил, а где не упомню.
Пошел домой. Ну, гляжу, огонек тут у вас горит. Дай, думаю, зайду… А почему у вас, между прочим, такое пьянство идет? Помер кто, или праздник какой?
Мы это слушаем и не знаем, что ему ответить, как объяснить, что он уже в живых не числится, а все равно как мертвый. Или промолчать до последних петухов, когда черти его обратно заберут.
А тут и светать как раз начало. Жена моя и говорит:
– Пойду по-воду, да и Марию упрежу, а то как бы чего не было.
Конечно, мы все знали, что Мария-то не одна дома, а с полюбовником своим Серегой сапожником. Как бы с бабой чего с перепугу не случилось. Известно: муж живой вернулся. Хоть кому так в пору испугаться. А тут еще и амур у нее под одеялом…
Ну, вышла моя жена за ворота, а мы остались, у меня там еще была литровка от жены припрятана. Как солнышко взошло, мы и ее прикончили.
Встал тогда Андрей и говорит:
– Пойду домой, что-то спать охота.
Мы, конечно, остались. Не резон с покойником по улицам-то разгуливать. Еще милиция или того хуже ГПУ забрать может «за связь с заграницей».
Уж не знаем, упредила ли моя-то Марию или нет, только слышим мужской крик на улице. Выбегаем. Смотрим. Андрей Cepeiy сапожника утрамбовывает почем зря. А тот по случаю раннего времени в одном постельном белье.
Мы к Андрею. Так и так, мол, не имеешь никакого права, потому ты не есть гражданин советской власти, а навроде, как эмигрант, вернувшийся незаконно. Потому документов у тебя на проживание в социалистическом государстве не имеется. Ты даже навроде, как покойник, С такими у нас не посчитаются, а живо за самовольную перемену местожительства в концлагерь отправят, а то еще и просто обратно по месту последнего проживания.
Смотрит это на нас Андрей, и видать ничего не понимает или, может, нас за сумасшедших принял. Одним словом, молчит. Даже и сапожника выпустил из рук. Тот, конечно, не стал дожидать и смотался живо. Только его и видели. Мы и говорим Андрею:
– Ну на черта с ним связался? Теперь он на тебя донесет, что ты с кладбища убежал. Пойди лучше Марию отдуй. Ей за эти дела следовает всыпать, и чтоб нашим бабам не повадно было. А то им-то революция, то есть вот как по душе. Еще бы! Такие развраты вытворять.
Молчит Андрей. Пошли мы в избу Марию упредить, чтоб убежала. Входим. А она бессовестная, бесстыжая, развалилась на постели… Мы аж загляделись. Ей Бо… Смотрим поближе, а она – как есть мертвая. Услыхала, что муженек вернулся, и Богу душу и отдала. От страху или от радости, уже не знаем. Ее все равно не спросить. Померла. Вот канитель еще начинается.
Позвали своих баб, чтоб обмыли покойницу, а сами с Андреем в ЗАГС, то есть в запись гражданского состояния.
Марию, значит, на расход, а Андрея – на приход.
А барышня там напудренная, так что стоять близко невозможно, ну то есть ничего не понимает. Да куда там! Тут и сам комиссар внутренних дел ничего не поймет.
– Сбили вы, – говорит барышня, – меня с толку совсем. Ничего не пойму: кто у вас помер, кто ожил. И водкой от вас всех разит просто не продохнуть. Просто сил нет. – Особенно вот от этого, – и показывает на Андрея.
Бились мы с ней, бились, наконец, уладили. Андрей догадался трешку ей сунуть под руку: на пудру. Она тоже догадалась и попросила и на чулки. Догадливая. Ну, дали и на чулки. Как поняла барышня в чем дело, сразу все сдвинулось с места. Это, небось, не скотину вписывать. Там бы расспрашивали, где взяли, да откуда? Когда рождена, да ваша ли? Со скотиной дело сложное, потому государственное имущество. А человек что? Кто он есть? Плати два рубля, и все тут.
Ну, короче говоря, все оформили и айда за гробом. Опять, конечно, на прокат. Возчика дома не оказалось, так жена его нам всю похоронную справу выдала, как своим постоянным клиентам. Сели мы на тот же гроб и помчались на кладбище.
Приехали к той же могиле, в которую и Андрея клали. Вроде, как к своему фамильному склепу. Не рыть же новую. За эту денежки заплачены, а другую-то еще рыть надо. Глядь, а она занята.
