С жениха и невесты снимают шапки, тулупы. Татьяна достает из сумки фату и надевает ее, оставаясь в джинсах. Присутствующие уже требуют:
– Горько! Горько!
Захлопали по всему залу пробки шампанского. В раковине эстрады оркестр переключился на мелодию вальса. Пришла в движение свадьба, начала которой заждались гости. Съехались они – и мужчины, и женщины, и казаки с лампасами, и цыгане в своей пестрой одежде – со всей табунной степи. От столика к столику громко комментируют:
– Напрямки по самой глушине.
– А вдруг те же волки?!
– Они теперь стадами стали бродить по степи.
– Какого коневода могли бы потерять!
– Она и от тигра отобьется!
– Ну держись, Данька, в седле – она еще не раз взбрыкнет!
Между цыганками и цыганами за столиками свой разговор:
– Говорят, Данила за эту свадьбу ни копейки не взял.
– Значит, какая-то выгода ему.
– Себе на уме.
– Богатый у нашего Будулая дядька.
– Всю дорогу после войны неизвестно где золотую шерстку стриг, а теперь взял и объявился. Кроме этого ресторана, уже два совхоза скупил.
– А под рестораном колбасный цех.
– Называется «югославский модуль».
– Говорят, и к конезаводу подбирается. Хочет донской элитой торговать.
– Ты еще громче ори. Видишь, как он из-за прилавка ушами шьет?
– А Будулай как с одним кнутом явился на конезавод, так и ушел.
Перепархивает со столика на столик разговор, звякают вилки и ножи, звенят бокалы, целуются по настойчивому требованию гостей молодые.
Утихомирилась метель и в заволжской степи. Слепая жена Будулая ушла на другую половину дома и там глухо и с надрывом кашляла, вертясь с бока на бок в кровати. Их дочь ненадолго выходила на крыльцо со своим провожатым и вот уже вернулась в тот момент, когда Будулай достал из шкафа новую бутылку водки. Она молча отбирает у него бутылку и возвращает на место в шкафу.
Будулай не препятствует ей, но говорит:
– Не рано ли дочь начинает командовать отцом?
– Если бы с малых лет могла им покомандовать, то, может быть, и не стала теперь.
– Получается, что задолжал он тебе?
– Получается, что на конезаводе все наговорили на ее отца, что он был самый трезвый цыган.
– И дочь теперь боится за него?
– Нет, радуется, когда он по целым часам сидит над стаканом и молчит.
– А если он всегда такой неразговорчивый был?
– И на войне?
– В разведку больше по ночам ходят. Не разговоришься.
– А после войны он у своей квартирной хозяйки в хуторе тоже всю дорогу молчал?
Поднимая глаза от пустого стакана, Будулай встречается со взглядом Марии.
– Может быть, будет лучше, если дочь о себе начнет рассказывать отцу?
– Она уже все ему рассказала.
– Все?
– Ну да. Жили, как все. Мама астмой маялась всю жизнь – приступ за приступом. Я из-за этого и в медицинское училище пошла. Чтобы ей всегда первую помощь суметь оказать.
– И до сих пор своей семьей не обзавелась…
Будулай смотрит на дочку вопросительно и с состраданием.
– Не до того было. Учеба, потом работа, да и домой всегда спешила сломя голову. Ну, как с мамой что случилось?
– Спасибо тебе, что сберегла ее.
– Ладно, спать пора. – Маша резко встает из-за стола. – Слышишь, уже вторые петухи кричат, и тебе, батя, совсем скоро в кузню идти.
– Постой. – Он берет дочь за руку. – Неразговорчивый я из-за того, что виноватым себя перед вами обеими чувствую. А оправдываться не умею. Ты уж прости меня, дочка.
– Я, наверное, в тебя пошла. – Она наклоняется и быстро целует отца в щеку. – Чего попусту разговаривать? Я вижу, что ты нас любишь. А остальное меня не касается.
Кашляет в соседней комнате Галя. Маша берет кислородную подушку и уходит к ней. Будулай подходит к закрытой двери на другую половину дома и слушает. Мать и дочь о чем-то тихо разговаривают между собой, и кашель вскоре замирает. Но Будулай еще долго стоит у закрытой двери.
Сверкает голубой снег. Целые горы намело поперек дороги. Слева вдруг открывается череда ярко освещенных окон.
– А это что такое? – спрашивает капитан у водителя.
– Это и есть ресторан цыгана Данилы. Терем-теремок. Его еще крепостью называют в наших местах.
– В самом деле как крепость. Ну что ж, сворачивай к ней. Будем эту крепость штурмовать.
С дробным стуком каблуков высыпаются из кузова КамАЗа солдаты. Капитан тут же и приказывает им:
– Но кто-то должен остаться у машины. Время такое, что со всеми вещмешками и музыкой ее могут угнать.
– Не угонят, товарищ капитан, – успокаивает его сержант. – Моджахеды не угоняли, а в своей степи и подавно убережем. Я здесь сам останусь, товарищ капитан.
В придорожном ресторане, на самом деле похожем на ярко освещенную крепость, в разгаре свадьба. Мелькают в окнах силуэты, слышна веселая музыка, раздаются всплески смеха, крики: «Горько! Горько!»
Но когда солдаты во главе со своим командиром оказываются у дверей «крепости», два милиционера встречают их с автоматами наперевес:
– Свободных мест нет. Ресторан занят под свадьбу.
Ропот возмущения встречает эти слова:
– Это что еще за жандармерия?
– Вот тебе и встретили дорогих воинов.
– Здравствуй, Родина-матушка!
– А ну-ка с дороги!
Капитан говорит милиционерам:
– Но разве вы не видите, с кем имеете дело?
