«Как же хорошо мы понимаем друг друга», – с радостью подумала княжна Мария, смотря в прекрасное лицо княгини Екатерины и сознавая в душе, что Бог не дал ей даже сотой доли этой грации и красоты. Екатерина же, словно читая её мысли и понимая душевные переживания собеседницы, в душе попросила Всевышнего, чтобы он дал ей счастья. «Почему бы, – продолжала думать она про себя, – такой нежной и возвышенной девице, как Мари, не иметь свою семью? Разве она не достойна этого? Я уверена, что она сможет воспитать хороших детей».
– Мари, вы ещё молоды, и всё у вас будет хорошо! Если я не ошибаюсь, вы были обручены с моим кузеном Михаилом Голицыным?
– Да.
– Высокой души и мужества был человек! В беседе и в поступках он всегда был вдумчив и основателен. И если принимал решение или давал слово, то можно было быть уверенным, что он его не изменит. Помню, я сама только вышла замуж, хлопот было немало, да и входить в новую семью нелегко. Братья меня встретили хорошо, но Мишель по-отечески меня поздравил, и его братья прислушивались к его мнению и любили его. Помню, когда он возвратился в Петербург из Москвы, несколько дней ходил праздничный. «Екатерина, вы не представляете, какой Мари ещё ребёнок, – рассказывал он мне наедине. – То она играет даму света, а через минуту забудется и заливисто хохочет. Как-то, спрятавшись в гостиной за стору, наблюдает за мной и думает, что я ничего не вижу. Я, разумеется, делаю вид, что как будто один, даже разговариваю сам с собой и нарочно говорю: “Как мила эта юная княжна, хотя пока ещё совсем дитя и ей впору в куклы играть!” “Вот и нет!” – выскочив из-за сторы, воскликнула она и с рыданием убежала к себе».
– Неужели, Кити, он это всем рассказал?
– Только мне под большим секретом, при этом добавил: «Мари не красавица, но душа и помыслы её прекрасны, и я верю, что она будет великолепной женой и подругой!»
У княжны Марии во время беседы потекли слёзы из глаз, и она сидела неподвижно, не пытаясь утереть их или прикрыть лицо руками.
– Это, Кити, одному Богу известно, какой я буду женой, – тихо произнесла она. – Пять лет назад я была ещё глупым ребёнком и даже акт обручения больше приняла за игру, чем за серьёзное действо, в которое я должна вступить. Была горда и полна тщеславия, что мне предложил руку и сердце такой обаятельный и умный князь Мишель Голицын, и только сейчас поняла, что сердце для серьёзных отношений ещё не проснулось. Когда в 1807 году мы узнали, что Мишель погиб под Прейсиш-Эйлау, мне казалось, что я виновата перед ним.
– Не отчаивайтесь, Мари, всё в руках Всевышнего, и мне верится, что у вас всё будет хорошо. – И княгиня Кити обняла её так, что княжна Мари в её лице почувствовала самого дорогого для себя человека.
Вечером в театре давали трагедию Корнеля «Медея», и Волконские были приглашены в ложу княгини Юсуповой. Мари нарядили в платье из розового атласа, которое, по мнению Кити, очень шло ей. Князь Николай Сергеевич вышел в тёмном фраке с белым галстуком, в соответствии с духом и модой. Кити перехватила взгляд княжны Марии и увидела в ней гордость и радость за отца. Сидя в карете, даже придумала небольшой стих: «Из орлиной стаи дольной сокол, в той стае не бесславный… Живой, проворный, говорливый. Но вспыльчивый, самолюбивый».
Изучая афишу, княжна узнала, что в спектакле занята знаменитая французская актриса мадемуазель Жорж.
– Она необыкновенно толста, – говорили одни.
– Глядя на её лицо, не замечаешь её толщины, – возражали другие.
– Когда наблюдаешь её игру – игру гениальной актрисы, тебя самого бросает в дрожь, – вторили третьи.
Находясь в ложе, князь Волконский увидел, как князь Нарышкин что-то говорил императору Александру I и в то же время пытался смахнуть с его платья невидимую пылинку. Николай Сергеевич выразительно хмыкнул и, обернувшись к дочери, с присущей ему иронией произнёс:
– Здесь, право, можно на подмостки не смотреть, мои крестьяне имеют больше собственного достоинства, чем некоторые князья. А это ли не противно!
В зале погас свет, и спектакль начался. Пьеса захватила княжну, и она, поддавшись обаянию талантливой игры актрисы, смотрела и следила за каждым её жестом. Взглянув на сидящую рядом княгиню Юсупову, поняла, что и эта чопорная утончённая великосветская львица тоже с восхищением наблюдает за игрой француженки.
«Боже мой, как тяжело жить в Петербурге, где надо таить свои истинные мысли и чувства и постоянно разыгрывать ту или иную ролю! Это изнуряет и убивает нравственные чувства».
Спектакль снова привлёк внимание Марии, и она даже в антракте сидела погружённая в себя и с нетерпением ожидала его продолжения.
Увидев прогуливающегося в партере графа Строганова с своим пасынком архитектором Воронихиным, княгиня Юсупова желчно заметила:
– Не понимаю, как, имея в своём распоряжении Кваренги и Камерона, граф доверил строить Казанский собор бывшему холопу. И что мы видим? Приметное подражание церкви Святого Петра в Риме.