Больше он не сказал ни слова, и Волконской так стало грустно и тяжело от этого признания, что невольные слёзы оросили лицо. Управляющий это уже понял и ждал распоряжений от княжны Марии, а она ещё к этому не была готова, но запущенное папенькой веретено пока крутилось без остановок. Княжна понимала, что пора самой влезать в эти оглобли и стремиться, чтобы всё работало без сбоев. «Получится ли? – с тревогой думала она. – Со стороны всё просто, а когда сама окунаешься в эту купель, понимаешь, что, прежде чем отдать то или иное распоряжение, надо хорошо знать, что делать сегодня и к чему приступить завтра!»
Княжна Волконская из-за болезни отца последние полгода жила в Москве. Николай Сергеевич постарел, осунулся, его мучили сильные головные боли. Теперь княжне было тяжело наблюдать, как старость и болезнь пригибают его к земле, как всё больше и больше слабеет его голос…
…Ей вспомнилось, как в последний месяц перед кончиной отец часами заставлял её сидеть около него, и если она хотела на время отойти, то он просветлённым, детским робким взглядом умоляюще смотрел на неё. А иногда в приступе ярости с грубыми словами толкал её к двери:
– Ступай, ступай, что сидеть с подыхающим стариком! И так уже старая дева, да и дурна невыносимо: ежели кто и позарится, то не на вас, а на ваше богатство.
«Разве можно обижаться на больного отца? Нет!» И она снова как ни в чём не бывало безропотно выполняла все его капризы. Для Марии особенно теперь было важно исполнять закон любви и самоотвержения, и она всей душой, без рассуждения и раскаяния предалась этому закону. «Моё призвание – быть счастливой счастьем других, жертвовать собой для других. Как не поймут мои дорогие родственники, что после смерти батюшки мне ничего не надо? Я сделаю счастье моей прекрасной подруги, бедной Луизы Гениссьен, и моего двоюродного брата, князя Михайла Александровича». Ей вспомнились слова Руссо: «Если же счастье двух влюблённых, людей порядочных, в твоих руках, подумай о будущем, которое ты уготовляешь себе… Поверь мне, случай осчастливить людей выпадает гораздо реже, чем мы думаем, и если его упустишь, ты будешь наказан уже тем, что его не вернёшь, и от того, как мы поступим, в нашей душе навсегда сохранится либо чувство самоудовлетворения, либо – раскаяния». Как сейчас мысли Сен-Пре были понятны и близки ей.
Мария Николаевна Волконская, 10–11 лет, 1790–1830
Княжна Мария с улыбкой вспомнила, как в юности была дружна с князем Михаилом и посвятила ему свои непритязательные стихи:
Княжне невольно вспомнился этот шутливый экспромт, посвящённый кузену, когда-то набросанный ею, и она невольно улыбнулась, но тут же серьёзные размышления снова захлестнули её.
«Как же так, – продолжала думать она, – если они бедные, то и должны быть несчастливы, а я богатая, да некрасивая, и мне не суждено, может быть, выйти замуж и испытать счастье материнства». Вспыхнув от этой мысли, словно кто-то подслушивает её, она с решительностью прошептала:
– Никогда я не буду игрушкой в руках мужчины, и если выйду замуж, то только по обоюдному и доброму согласию.