После смерти батюшки, князя Николая Сергеевича Волконского, его дочь, княжна Мария Николаевна, словно проснулась. «Что же это я? – думала она. – Да, не красавица и немолода, но жизнь продолжается, и для меня существует немало радостей! Не желаю я больше быть затворницей! Княгиня Трубецкая постоянно посещает Московский университет, где для всех желающих читаются лекции по русской словесности, и меня приглашала».
Теперь её постоянно можно было встретить на лекциях в университете. Её заинтересовали занятия профессора Мерзлякова, которые она слушала с большим вниманием. Но самое интересное начиналось после лекций. Группа молодых людей собиралась в доме у Трубецкого на Покровке и обсуждала услышанное или прочитанное, проводя время в жаркой полемике.
– Господа! – с молодым задором начал говорить, пытаясь вовлечь в активную беседу присутствующих, русоволосый юноша Володя Веневитинов. – Господин Мерзляков, рассказывая о начале и духе древней трагедии, пытается оправдать давно известную истину о том, что тот, кто чувствует, не всегда может отдавать с себе отчёт в своих чувствах.
– А вы, юноша, с этой формулировкой не согласны? – возразил Николай Погодин.
– И да, и нет! Красоты поэзии близки сердцу человеческому и, следственно, легко ему понятны, но, рассуждая о поэзии, необходимо определить достоинства поэта, надобно основать свой приговор на мысли определённой. Как раз эта мысль не господствует в теории господина Мерзлякова.
– А поясней можно? – внимательно слушая юного полемиста, спросила Мария Николаевна.
– Извольте, – польщённый её вопросом, с энтузиазмом продолжал Владимир. – Искры чувств, разбросанных в произведении, часто облечённые прелестью живописного слова, не всегда связаны между собой, не озарены общим взглядом и изобилуют явными противоречиями. Так, трагедия и комедия и другие изящные искусства обязаны своим началом более случаю и обстоятельствам, нежели изобретению человеческому. Нужно ли доказывать неосновательность сего софизма, когда он сам утверждает, что трагедия принадлежит не одним грекам, одному какому-либо народу, а всем народам и всем векам… Поэт, без сомнения, заимствует из природы форму искусства, ибо нет формы вне природы, но и подражательность не могла породить искусств, которые проистекают от избытка чувств и мыслей в человеке и от нравственной его деятельности. Вспомните одну из историй греческой мифологии, когда афинянин Икарий, получивший от бога вина Диониса в дар сосуд с вином, обучил жителей Греции виноделию. Пастухи, отведав вина, опьянели. Люди решили, что их отравили, и убили Икария. Узнав об этом, дочь его Эригона повесилась. Чтобы умилостивить разгневанного Диониса, жители Греции стали ежегодно в честь Икария и его дочери устраивать празднество виноделия. В сем рассказе не заключается ничего особенного; он находится во всех теориях, которые, не объясняя постепенности существенного развития искусств, облекают в забавные сказочки историю их происхождения. А посему ясно, что все рода поэзии неотъемлемо принадлежат человеку как необходимые формы, в которые выливаются его чувства. Поэзия древних пленяет нас как гармоническое соединение многих голосов. Она превосходит новейшую поэзию в совершенстве соразмерностей, но уступает ей в силе стремления и в обширности объёма. Поэзия Гёте, Байрона есть плод глубокой мысли, раздробившийся на всевозможные чувства. Поэзия Гомера есть верная картина разнообразных чувств, сливающихся как бы невольно в мысль полную. Первая, как поток, рвётся к бесконечному; вторая, как ясное озеро, отражает небо, эмблему бесконечного. Всякий век имеет свой отличительный характер, выражающийся во всех умственных произведениях.
– Если я правильно вас поняла, – проговорила Волконская, – именно Гомер открывал в песнях своих великолепный мир со всеми его отношениями к мысли человека.
– Вы правы! Именно в ясной простоте его рассказов и совершенной искренности чувств видно верное созерцание окружающего мира. Их характер духом близок к счастливому времени, в котором мысли и чувства соединялись в одной очаровательной области, заключающей в себе вселенную.
Княжна не стеснялась признаться, что иногда она не всё досконально понимала в спорах молодёжи, наоборот, интерес к этим встречам возрастал, и она всё больше тянулась к серьёзной литературе, пытаясь постигнуть творения Вергилия, Горация, Руссо. Запоем читала «Историю» Карамзина. Как-то, присутствуя на одном из концертов русской музыки, она с радостью узнала, что столь любимая ею песня «Среди долины ровныя» написана профессором Мерзляковым. Достав слова этих стихов, на слух подобрала мелодию и с упоением исполняла её с дома на клавикорде.
Как ни хорошо было в Москве, но с приближением весны княжну Волконскую начинало тянуть в свою Ясную. Парк, пруды и лес, где всё, до каждой травиночки, было знакомо… Она даже замечала, что настроение от этих воспоминаний у неё падало, и ежедневные гости её не радовали, хотя раздражения своего она не выказывала, и только няня, взглянув на неё, говорила:
– Затосковала, матушка, по деревне.