– Нет-нет, право, хорошо. Дети со мной, да и Николя постоянно с нами. Помните, как любила говорить Мари: «Чем больше мы совершенствуем самих себя, тем всё вокруг нас становится прекраснее»? Это стало моим кредо. Живём мы уединённо, гости наезжают редко, ближайшие помещики: Глебов, Языков да Огарёвы.
– И самый лучший друг графа, разумеется, Юлия Михайловна Огарёва, – с иронией заметила княгиня.
– Нет, Варя, он весь в заботах, много ездит по делам: то в Тулу, то по имениям, то в Москву, ведь за всем глаз нужен. Недавно тульский градоначальник прислал своего гонца с приглашением на бал.
– И что?
– Николя отказался, при этом заметил, что «нам не до балов, так как в своём доме весело с детьми и родными, а красоваться я ни перед кем не желаю». Днями он поехал в Тулу и увидал нашего Ерёмку, просящего милостыню. Так прямо в ужас пришёл, расстроился, посадил с собой, вернулся домой, разбранил приказчика и велел взять его в дворню, одеть и давать месячину, чтобы не было нищих из его крепостных. «Если крестьянин нищ и голоден, – заметил он тогда в сердцах, – то ни на меня, ни на себя не сработает». Поэтому, Варюшенька, очень радостно дома слышать его заливистый смех: то маменьку свою забавляет, то с детьми резвится.
– Ну а предложения он вам не сделал? – обернувшись и смотря пристально в глаза Татьяны Александровны, спросила княжна.
– Что вы, Варюшенька, ни к чему это: мы уже немолоды, поздно, – ответила тихо Татьяна и медленно пошла вперёд.
– А вы, сударыня, меня не обманете. Всё любите его и храните это в себе, и тут я никак не могу согласиться с вами. Знаю, что вам пора решиться выйти замуж за графа, и считаю, что даже Мари вас бы не осудила, если бы вы соединились с ним, да и дети без вас как цыплята без наседки. – Татьяна пыталась возразить, но княжна продолжала: – Я понимаю, что вы не желаете сковывать его свободу и старая графиня, простите за прямоту, привыкла видеть вас не в роли жены своего сына, а, скорее, в роли гувернантки своих внуков. Но жизнь есть жизнь! А не приведи Бог, завтра с графом что-либо случится, и дети останутся сиротами. Не знаю, как его сестра Александра, а Полина Юшкова камень на вас за пазухой давно держит. Кто-кто, а она хорошо помнит, как её Володенька Юшков в молодости ухаживал за вами и делал вам предложение. Она не посмотрит, что вы всю душу и сердце отдаёте детям, и при первой возможности заберёт их у вас.
– Бог с вами, Варварушка, я умоляю вас, не сгущайте краски. Вы же сами видите, что всё у нас хорошо.
– Простите, Танюша, вижу, что вы вся в грёзах, а я о реальной жизни говорю и прошу вас на досуге серьёзно об этом подумать!
К пруду вместе с графом спускались дети, и, увидев их, дамы пошли им навстречу.
– Вы совсем бросили нас, любезные дамы, – скорчив обиженную гримасу, плаксивым голосом произнёс Николай Ильич. – А время уже обеденное. Маменька заждалась вас, княжна, изнывая от тоски и любопытства, и не знает, кого в нашей столице окрестили и похоронили и кто стал новым фаворитом государя. Подумайте, кузина, серьёзно и смотрите не перепутайте, а то бабушка сама спать не ляжет и вам не позволит.
– Не переживайте, дорогой кузен, уж что-что, а комеражей я ей расскажу столько, что обсуждать их ей надолго хватит.
– А вон и наш Фока топает объявлять, что кушанье поставлено. – И, копируя его походку и голос, граф изобразил его, и все, рассмеявшись, направились в столовую.
В столовой первоначально стояла торжественная тишина, присущая началу обеда, и слышно было только позвякивание ложек, ножей и вилок. И только утолив первый голод, присутствующие начали перекидываться шутками, и разговор разгорелся в полную силу. Бабушка была всё ещё недовольна тем, что гостья сразу же не удовлетворила её любопытства. А Варвара Александровна, поняв, что светские сплетни в присутствии детей сообщать не следует, повела речь о картине Карла Брюллова «Последний день Помпеи», которая была выставлена в Эрмитаже в Петербурге и произвела на неё сильное впечатление.
– О картине немало было толков и в Москве. Даже скажу больше, как-то графини Трубецкие познакомили меня с Брюлловым, но полотна я его не видел, – произнёс Николай Ильич.
– Картина повествует о величайшем извержении знаменитого вулкана Везувия и гибели города Помпеи, произошедшей в Италии в первом веке.
– Так это было на самом деле? – спросила старая графиня.
– Представьте, Пелагея Николаевна, небо заволочено густыми клубами дыма и огня так, что дневной свет ниоткуда не проникает. Сверкают молнии, рушатся дома, люди в страхе за этим наблюдают. Художник изображает великие поступки. Мать закрывает собой ребёнка, дети несут старика отца, и всё это на фоне ужаса, вызванного крушением города.
– И никто не спасся? – шёпотом, с широко раскрытыми глазами спросил Лёва.
– Нет, – ответил папа.