– Кстати, – продолжала княгиня Варвара, – не все картину встретили с восторгом, некоторые её осуждали. Так, писатель Гнедич считает, что шедевр Брюллова не выдерживает никакой критики с точки зрения правдивой композиции и походит скорее на фреску в театральном фойе, чем на истинно художественное произведение, изображающее стихийное бедствие.
– Врёт, что ли? – заметила старая графиня.
– Нет, что изображено художником, – продолжала княгиня Варвара Александровна, – далеко от той страшной картины, которую описывает древнеримский писатель Плиний, указывая на то обстоятельство, что всё вокруг тонуло во мраке и сыпался такой густой пепел, что надо было беспрерывно его стряхивать, для того чтобы не быть навсегда засыпанным. Но, независимо от различных точек зрения, от полотна не оторваться. К нему хочется возвращаться вновь и вновь. Рассказывают, что император Николай Павлович постоянно приходит в Эрмитаж и по часу просиживает перед картиной.
– И правда, папа, что никто не остался жив? – спросил Серёжа.
– Большинство жителей города погибло, но, может, кто и остался в живых, трудно сказать.
А Лёвочка вместе с сестрой Машей залезли под стол и, сидя там, горько плакали.
С утра дом был полон запахов и звуков. Одним из любимых развлечений Лёвочки было, проснувшись, полежать с закрытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху. Услышал монотонный стук дождя по стеклу и тихое шуршание старой няни Аннушки. Приоткрыв один глаз, он заметил, что она, стараясь не шуметь, заправляет кровать тётушки Туанетт. Вскочив с кровати, Лёвочка заговорщицки вскрикнул:
– Вы почему, Аннушка, мне спать мешаете?
Видя, что она вздрогнула, он заливисто рассмеялся и со словами «Испугал, испугал» подбежал и, обняв её за шею, стал так нежно целовать, что у старушки невольно из глаз полились слёзы.
– Будет вам, Лёв Миколаич, извольте умываться и одеваться, – проговорила она, пытаясь скрыть своё смущение и вытирая передником набежавшие слёзы.
Через несколько минут Лёвочка спустился в гостиную. Папа и бабушка ходили рука об руку по комнате и о чём-то тихо разговаривали.
– А вот и наш главный мужчина появился, – глядя с улыбкой на вошедшего сына, произнёс Николай Ильич и поцеловался с ним, по заведённому обычаю, рука в руку. – Фёдор Иванович, – обратился папа к учителю мальчиков, – пора нашего младшенького переводить на мужскую половину. – И, заметив пробежавший испуг в глазах сына, подошёл к нему, обнял за плечи и, не дав произнести ни слова, серьёзным тоном произнёс: – Шесть лет, голубчик, – это уже возраст. Пора, мон шер, а то не заметишь, дружок, как в девочку превратишься! – И отдал распоряжение камердинеру Николаю сейчас же перенести все вещи Лёвочки в комнату мальчиков.
Лев был так потрясён внезапным решением папа, что, не совладав с собой, выскочил из гостиной, рыдая и захлёбываясь, чтобы сообщить о своём несчастье тётушке Туанетт, которая его неоднократно выручала.
– Туанетт, Туанетт, папа при… казал пере… вести меня в комнату к мальчикам, – пробулькал он с мольбой, с надеждой глядя в её глаза.
Но та самая незаменимая Туанетт, у которой он всегда искал защиты, обняв и прижав его к себе, тоже проговорила словами папа:
– Пора, мой мальчик, пора.
И он, как бы остолбенев, понял, что в жизни есть такое слово – «надо», которое никем не обсуждается и является законом!
«Я же ещё совсем маленький, – думал он с горечью, – и ничего бы не произошло, если бы я пожил в комнате с Машей и Туанетт. Никто меня не любит и потому мучают и хотят, чтобы старшие братья смеялись и издевались надо мной. Неужели с нынешнего дня я буду жить с братьями, и Туанетт не будет целовать меня на ночь, и я не услышу, как, перекрестив меня на ночь, произнесёт: “Покойной ночи, ангел мой!”? Неужели навсегда эта новая жизнь?» – с каким-то впервые ощутимым страхом и душевной тяжестью подумал он, вновь украдкой утирая набежавшие слёзы.
Весь день Лёва ходил погружённый в себя, ни с кем не разговаривая и не играя, да и домашние, поняв его состояние, не докучали ему. Вечером, перед сном, он зашёл к Туанетт. Надевая на него ночной халат и обнимая его, она чувствовала то же самое, что и он: что жалко, ужасно жалко расставаться, но должно! И он со всей остротой ощутил, как сложна жизнь!