«Боже мой, – подумал про себя Толстой, – что с нами делает жизнь! Давно ли она была смешливой и прекрасной Алиной, которой любовалась вся Москва, и казалось, что радости и молодости не будет предела». Ему вспомнился один из прекрасных балов в дворянском собрании в двенадцатом году, на котором Алина танцевала без перерыва. Она уже была помолвлена с бароном Остен-Сакеном. Вскоре состоялась свадьба, и в мыслях ни у кого не было, что он душевнобольной и задумает убить беременную Александру. У неё от нервного потрясения родится мёртвый ребёнок. Её мужа определят в психическую лечебницу, где он пребывает и в настоящее время. А Александра вся уйдёт в религию.
– Я, право, сестрица, тебя и не признал, – сказал брат, подойдя к ней.
Поцеловал и, взяв из пролётки сундучок, под руку не спеша повёл её в дом.
– Что-то, Николя, я быстро уставать стала. Прежде из Оптиной пустыни добиралась легко, а нынче все косточки ломит. Правду говорят, старость – не радость. Да и Бога благодарю, что пока сил хватает по святым местам ходить и в храме Божьем помолиться. Да ещё прошу тихой и скорой смерти.
– Ты что-то, сестрица милая, не то говоришь. Рано нам ещё об этом думать.
– Я, дорогой брат, не думаю, только прошу Всевышнего, а смерть, она истинно нас не спросит.
– Да, что-то мы с тобой с первых минут не с того начали. Слышишь голос маменьки в гостиной? Она таких разговоров страсть как не любит. Ты лучше ей, сестрица, про старцев расскажи, всё порадуешь старушку, – открывая двери в гостиную, тихо произнёс брат.
Старая графиня, чем-то недовольная, отчитывала дворецкого и, увидев приехавшую дочь, жестом показала, чтобы он удалился.
– Ну что, странница, ещё не все святые места обошла? Пора уже и дома пожить. Знаю, знаю, что там благодать, там рай земной, а ты, любезная доченька, поживи с нами, – продолжала она всё тем же раздражённым тоном.
– Хорошо, маменька, – робко произнесла Александра и, словно опасаясь её дальнейшего недовольства, присела на край дивана.
– Вы, доченька, на меня, старуху, не обижайтесь, но помните, что вы графиня, и в таком затрапезном виде передо мной не появляйтесь. Стыдно смотреть на тебя, матушка. Ступайте переоденьтесь!
– Вы так строги, маман, что Александрин даже растерялась.
– Ничего, мой друг, у нас дом, а не келья, да и какой пример она детям подаёт!
Умывшись и переодевшись, Александра Ильинична словно преобразилась. Машенька через минуту сидела у неё на коленях, и тётя рассказывала детям о той благодати, которую ощутила, посещая святые места.
Старая графиня, отвлёкшись от раскладывания пасьянса, поинтересовалась у сына, как идёт строительство церкви в Никольско-Вяземском.
– На днях, маменька, архитектор представил мне проект, и вскоре будет заложен фундамент.
– Не затягивай, мой друг. Обет, данный тобой на вой не, необходимо выполнить.
– Вы правы, маменька. Теперь, когда наши финансовые дела стали поправляться, я обязательно поставлю храм в Никольском.
Мать с любовной улыбкой смотрела на сына. Она словно помолодела, и в эту минуту её взгляд скорее был обращён к тому двадцатилетнему прошлому, когда её сын, семнадцатилетний корнет Толстой, уходил в армию. Заметив вошедших вместе с тётушкой Татьяной Александровной детей, спросила:
– Туанетт, вы помните, какой Николай был красивый юноша?
– Да, маман, – зардевшись, прошептала та.
– А какой, маменька, у вас был ужас в глазах, когда вы узнали, что я накануне войны переменил гражданскую службу на военную и в 1812 году корнетом поступил в гусарский полк.
– Как же не помнить, мой друг, подушка да покойный Илюша знают, сколько слёз пролила из-за тебя. Гаша, принеси мне шкатулку, – приказала она горничной и, достав из неё одно из писем сына, почти не заглядывая в текст, ибо помнила его почти наизусть, начала читать:
«Не бывши ещё ни разу в сражении и не имевши надежды в нём скоро быть, я видел всё то, что вой на имеет ужасное, я видел места, вёрст на десять засеянные телами; вы не можете представить, какое их множество на дороге от Смоленска до местечка Красное…
Признаюсь вам, мои милые, что, если бы я не держался русской пословицы “Взявшись за гуж, не говори, что не дюж”, я бы, может, оставил военное ремесло. Вы, может, мне скажете, что я не имею права говорить это, оставив уж всё то, что я всего более на свете люблю… Я всегда любил военную службу и, вошедши в неё, считаю приятною обязанностью исполнять в точности мою должность».
– Я тогда, – продолжала старая графиня, – даже с мужем поспорила и потребовала написать моему кузену, генералу Андрею Ивановичу Горчакову, чтобы тебя отозвали из чужестрания в Москву, но Илья урезонил меня, сказав, что во время войны долг перед Родиной – прежде всего! А потом письма перестали приходить, и уж чего только мы не передумали, я даже тайком ото всех панихиду по тебе заказала.
– Да, маменька, когда в тринадцатом году я попал в плен к французам, то мне было явно не до писем.