Ёргольская никогда не видела и не представляла, что графиня Юшкова может повиниться в содеянном, когда после смерти сестры Александры, вопреки воле детей, забрала их на житьё к себе в Казань. Татьяна привыкла её видеть большей частью недовольной и надменной, а тут вдруг сама призналась, что была неправа. Как прозорлива была покойная родная сестра Елизавета, которая сразу сказала, что этой даме надо было не письма жалобные писать, а Николеньку послать для объяснения с ней, и дети остались бы жить у себя дома в Ясной Поляне. Полина покаялась и забыла, а она, Татьяна, сейчас переживала за каждого из них и, постоянно думая, не знала, как вывести братьев на праведную дорогу жизни.
Третий месяц Лёва жил в Тифлисе. Первоначально ему казалось, что стоит только поговорить с одним из генералов, и его примут на службу, тем более что основные документы у него были с собой. Оказалось, что этих бумаг недостаточно из-за отсутствия тех документов, которые он не забрал в Петербурге, и надо их дождаться. А ему так хотелось участвовать в зимнем походе уже при погонах, но вот опять задержка. Ко всему прочему его мучила болезнь. Он всеми силами стремился лечиться от противной гонореи, которая цепкими лапами зверя докучала ему. Продолжал пить целебную воду и по совету тифлисского врача проходил курс лечения ртутью. Но после, к своему ужасу, обнаружил, что весь рот и язык в ранках, которые не позволяли ни есть, ни пить в течение двух недель, и приходилось больше лежать. Тифлис – цивилизованный город. Есть русский театр и итальянская опера, которые он мог посещать. Хотя денег было мало, но он не роптал. Жил он в немецкой колонии. Как назло, и писем ни от кого не было. Словно все забыли его. Чуть стало легче, брал в руки перо и, отрешившись от тоски и неудач, стал вспоминать и записывать приходившие в голову картины. Эпизоды возникали один за другим. Он уносился мечтами в свою любимую страну детства, вспоминая братьев, сестру, всех близких людей, которые его окружали в том волшебном мире, куда теперь можно было вернуться только в мечтах и воспоминаниях. Закончилась одна болезнь, как временами стали болеть зубы, и тут хоть на стенку полезай. Просто мука какая-то: иногда утыкался в холодную подушку, и если боль чуть-чуть утихала, то пытался подремать. Ванюша, видя страдания барина, стремился ему как-то помочь. Делал отвары, даже привёл однажды знахарку, которая пыталась заговорить боль и как будто немного помогла. Те страдания, которые испытывает его барин Лев, видит его камердинер Ванюша и в душе восхищается им. «Другой бы, – думает он, – уже давно плюнул на всё и уехал в Россию, а он, часто на словах отчаявшись и в душе чертыхаясь, садится за стол, что-то читает, пишет и опять читает. Даже в самые тяжёлые моменты болезни он не пытался отступать от задуманного. Правда, до сих пор непонятно: зачем Лев Николаевич стремится поступить на военную службу? Ну нет нужных бумаг, и зачем их дожидаться? Соберись и уезжай в Россию. Тем более что он так скучает по своей любимой тётеньке Татьяне. Получив от неё очередное письмо, десять раз его перечитывает, при этом обливается горькими слезами от нежности к ней и сразу же с радостью отвечает ей. И ещё усерднее работает за столом, снова и снова пишет, и читает, и заставляет меня переписывать. А какой толк? – недоумевает Иван. – Я перепишу, а он перечитает, половину перечеркнёт и снова переписывает, а мне потом снова переписывать. Право, чудно! Ходит по инстанциям от одного генерала к другому, а они заладили, как попки: “Нужной бумаги нет, ждите!” И как же был рад мой барин, что он теперь не коллежский регистратор, а фейерверкер 4-го класса, и прыгал чуть ли не до потолка, что стал военным, бегал по комнате и кричал: “Я теперь, Ванюша, лишился своей постылой свободы и поэтому очень счастлив!” Трудно иногда понять логику господ. Я даже спросил у него: “Лев Миколаевич, почему вы радуетесь своей несвободе?” И он правдиво ответил: “Излишек свободы, Ваня, – причина многих моих бед!” А каких бед, я так и не понял. Хотя знаю, что он много проиграл, а долги отдавать надо! На днях разговорился с барином, впрочем, он порой непохож на барина, едим чуть ли не из одной тарелки, да он и неприхотлив в еде. Он ко мне очень доверителен, даже в минуты раздражения, делая мне какое-либо замечание, чуть ли не просит прощения за мои промахи, ему как бы самому становится неудобно, и мне хочется служить ещё лучше! Он мне признался, что прежде находил счастье в удовольствии и движении, теперь предпочитает состояние покоя, с тихими радостями любви к своим близким. Чужие утомляют его и мешают думать. И я верю ему, так как порой он часами не отходит от стола, что-то записывая. А иногда крикнет: “Ванюша, подай, дружок, лист чистой бумаги, пока мысль не потерял”. Сначала я этого не понимал, теперь же очень понимаю: думаешь о чём-то хорошем и радостном, и вдруг тебя прервут, а мысль, как птичка, улетела, попробуй её поймай – не поймаешь!»