В феврале 1852 года он зачислен на службу фейерверкером 4-го класса в батарею № 4 20-й артиллерийской бригады со старшинством. За участие в деле на Качкалыковском хребте представлен к производству в прапорщики. Но если в службе он определился, то долги тяжким грузом висят на нём. Он осознаёт, что имение его находится в плачевном состоянии, так как управляющий Андрей Соболев нещадно обкрадывает его. Он обращается к родственникам за помощью, и Ёргольская пытается сама повлиять на управляющего, но особых улучшений не происходит. Болезни продолжают преследовать его, и он вынужден уехать на лечение в Пятигорск. Толстой снимает квартиру на окраине города, в Кабардинской слободе, в маленьком доме с садиком и пасекой, откуда открывается вид на снеговые горы, в том числе Эльбрус.
Лето выдалось знойное. Очередной июньский день обещал быть жарким. Лев просыпался с первыми лучами солнца, когда цветки черешен благоухали и трава была в росе. Шагалось легко, свободно, и, спускаясь в середину города, он попадал к Александровскому минеральному источнику с крытой галереей. Он предпочитал бывать там ранним утром, в отсутствие лишних глаз и прописных дам, которые не оставляли ни одного офицера без иронического замечания. Весь день его был расписан по часам, и он, как сам отмечал, старался вести правильный и уединённый образ жизни. Рядом с ним жил офицер из его артиллерийской бригады, прапорщик Буемский, с которым они вместе столовались. Обычно еду готовил камердинер Толстого Ванюша, так что проживание в городе обходилось Льву недорого. Соседи знали, что граф ведёт размеренный образ жизни. В последние месяцы Лев старается бороться с дурными наклонностями, особенно со страстью к игре, сладострастием и тщеславием. Он даже записывает в дневнике: «С некоторого времени меня сильно начинает мучить раскаяние в утрате лучших годов жизни. И это с тех пор, как я начал чувствовать, что я мог бы сделать что-нибудь хорошее. Меня мучит мелочность моей жизни – я чувствую, что это потому, что я сам мелочен; а всё-таки имею силу воли презирать себя и свою жизнь». И добавляет: «Есть во мне что-то, что заставляет меня верить, что я рождён не для того, чтобы быть таким, как все»[5].
Он читает много новых произведений русских и иностранных писателей, также внимательно прорабатывает «Историю французской революции» Тьера и «Историю Англии» Юма и, конечно, снова и снова пишет, переделывает главу за главой свою повесть. Любимую тётеньку он извещает: «Мои литературные занятия идут понемножку, хотя я ещё не думаю что-нибудь печатать. Я третий раз переделал одну работу, которую я начал давно, и рассчитываю переделать её ещё раз, чтобы быть ею довольным. Быть может, это будет работа Пенелопы, но это меня не останавливает. Я пишу не ради тщеславия, а по влечению. Я нахожу удовольствие и пользу в работе, и я работаю»[6].
Но думы о нынешнем дне не отпускают его ни на секунду. Тяжело заболел камердинер Ванюшка, и он просит помочь в переписке повести офицера Буемского, мучает его чтением новых глав. Его пытается соблазнить своим кокетством и верчением перед ним молодая дочь хозяина дома, но он вынужден попросить её быть поскромней и не смущать его.
Однажды утром, не дождавшись Льва к завтраку, Буемский заскочил к Толстому и удивился, что он крепко спит.
– Лев Николаевич, просыпайтесь, уже завтрак накрыт.
– Тебе, Коля, чего?
– Я говорю: завтрак остывает! А вы спите.
– Сплю, потому что ночью был страшный переполох. Мой хозяин ехал ночью с ярмарки. Повстречался пьяный татарин и выстрелил в него из пистолета. Его привезли и посадили на землю посреди двора. Сбежались бабы, пьяные родственники, орут, вертятся вокруг него, и никто ничего не делает, чтобы перевязать ему раны. Пули пробили ему левую грудь и правую руку. Пьяный офицер рассказывает, что Шамиль пришёл. Я перевязал ему рану и послал за доктором. Прибежал пьяный фельдшер, сорвал мою повязку и разбередил рану. Наконец приехал доктор и ещё раз перевязал. Раненый, человек лет пятидесяти из хохлов, терпеливо переносит страдания. Сейчас очень плох, харкает кровью, и мне думается, что он может умереть.
– Будем надеяться, что выживет, – проговорил Буемский. – Да, Лев Николаевич, вчера в Елизаветинском парке встретил вашего земляка, Еремеева-младшего, вместе с женой. Они пытаются задавать тон в местном обществе, и у них сплошной картёж. Хвастался, что он выиграл. Узнав, что вы здесь, просил кланяться и, если у вас будет желание, заглянуть к ним на огонёк.
Толстой навестил их. Обрадовались и некоторое время вспоминали юные годы. Еремеев заметил, что завёл значительные знакомства среди московских чиновников, и даже предложил сыграть партию. Лев отказался и больше к нему не заглядывал.
Как-то среди офицеров возник разговор о страхе в горячих схватках с горцами. Один из молодых заявил, что он сам скорее малодушие испытывает накануне сражения.
– Страх испытывают все, – проговорил Николай Толстой, – всё дело в психологии: одни умеют владеть своими нервами и эмоциями, другие – нет.