У Льва открылся кровавый понос, и врач посоветовал ему поехать в Пятигорск, чтобы основательно подлечиться. В письме Туанетт он сообщал, что ведёт уединённый и правильный образ жизни, и тут же, словно одёрнув себя, признался, что не далее как вчера не выдержал характера и пригласил казачку, ибо никак не мог избавиться от сладострастия, но к картам, слава Богу, не прикасался. И добавил, что далёк от скуки, потому что ту вещь, которую он задумал, уже переделал три раза и думает ещё раз переписать, чтобы быть ею довольным. «Может показаться, что это – работа Пенелопы, но это меня не удручает, так как тружусь со вкусом, находя удовольствие и пользу в этой работе».
Льву было радостно получить письмо от тётеньки, в котором она поддерживала его и верила в его удачу. Старший брат Николай давно заметил, что его младший брат Лёва – человек неуёмного порыва, честности и при этом огромного тщеславия. Он, как малый ребёнок, обижался на любое замечание, будь оно даже справедливое, и не терпел, чтобы его поучали. Если сам Николай любил творить на ходу, сочиняя устные рассказы так, что все его слушали с большим вниманием и интересом, то Лев предпочитал уединение и стремился всё изложить на бумаге. Приехав с братом на Кавказ, Лев решил тоже определиться на военную службу, но для поступления в армию не хватало нужных документов, и он ждал их присылки. Он уже участвовал вместе с братом как волонтёр в военной операции по усмирению черкесов, а в свободные часы решил, по его выражению, «набросать картины, которые так поэтически рисуют воспоминания детства». Несколько месяцев он работал с упоением, а затем, обратившись к брату, попросил почитать его записи.
Ознакомившись с его творением, Николенька с добродушной улыбкой спросил:
– Молодой человек, сколько вам лет?
– Не понял вас, брат.
Николай тут же заметил:
– Вы же не мемуары излагаете о своей огромной жизни, а записи о детстве своего героя. Так зачем же лукавить и утверждать, что вы пишете их для себя? Если так, то не стоит и бумагу марать, а ежели для всех, то и упоминать об этом не надо.
– Разумеется, Николенька, вы, как всегда, правы, – согласился Лёва. – Спасибо вам за тёплые слова.
– Особенно меня покорила одна из глав, в которой вы повествуете об «изюмной чернильнице». Как вы точно отобразили страсть ребёнка во что бы то ни стало приобрести ту или иную вещь. Я помню, как-то, гуляя по Москве, на витрине одной из лавок увидел шкатулку. Она была такая изящная, инкрустирована серебром. Мне очень захотелось её приобрести, а денег не хватало. К кому обратиться? Папенька насчёт финансов был строг, и, разумеется, просить у него было бесполезно. Я обратился к нашей экономке Прасковье Исаевне и попросил у неё два рубля.
– Это же немалые деньги, – заметил младший брат.
– О чём и речь! Деньги она дала. Бегу туда, а сомнения меня одолевают: неужели шкатулка уже продана? Оказалось, нет, красуется на витрине. Купил я её, а по дороге домой как бы очнулся. Зачем она мне? Я же не девица, чтобы всякие побрякушки в неё складывать! Принёс я её домой и спрятал, чтобы никто не увидел. Вы знаете нашего Сергея, он обязательно что-нибудь по этому поводу произнесёт! Потом она мне пригодилась, я её в день именин подарил нашей дорогой тётеньке Туанетт, и она ей очень приглянулась.
Мне, Лёва, понравилось, что вы умеете отобразить главную черту характера человека. Я бы посоветовал вам разбить повествование на небольшие главки, и тогда вы сами увидите, как оно заиграет новыми красками. Словом, дерзайте, и я верю, что у вас всё получится!
Сударь мой, ты так всколыхнул наши детские годы, что я почти всю ночь не спал, и так правдиво описал близких нам людей, что они передо мной словно ожили.
– Вы правы, Николенька, мне иногда так хочется их увидеть и обнять, что кажется, прыгну сейчас в тарантас и понесусь к ним на всех парах.
– А может, на крыльях Пегаса?
– Вы, брат, хотите подчеркнуть, что ударом копыта Пегас выбил на Геликоне источник, вода которого дарует вдохновение поэтам? Но я стихов не пишу.
– Хорошая проза нисколько не уступает поэзии, и я рад, что ты, Лёва, подобно французскому графу Луи-Филиппу Сегюру, собрался изобразить четыре эпохи жизни: детство, юность, зрелость и старость.
– Но к старости ещё дорасти надо!
– Доживём, куда ж мы денемся, – с уверенностью произнёс Николенька.
«Как будто он уже познакомился с книгой бытия о нашей жизни», – с удивлением подумал Лев.
– Так вот, мой дорогой сударь, пока во всех хитросплетениях твоих я смог чуть-чуть разобраться, но постороннего человека они вряд ли заинтересуют, а посему надо серьёзно подумать, как из этой каши приготовить деликатес! – И, доброжелательно засмеявшись, Николай возвратил рукопись Льву.